Зверь (рассказ)

Рассказ «Зверь» впервые был опубликован в 1883 году в «Рождественском приложении к „Газете А. Гатцука“». В биографии Лескова, написанной его братом Алексеем, упомянуто, что рассказ основан на детских воспоминаниях писателя о муже его тётки Н. П. Алферьевой^[1].

Алексей Лесков намеренно подчёркивает, что с прототипом героя Лескова не произошло чудесного преображения — он «умер таким, каким жил». Писатель, подчиняясь требованиям жанра святочного рассказа, вводит в фабулу чудо, но не фантастического характера, а чудо преображения души человека. По мнению Николая Лескова, чудо подобного рода более соответствует духу Рождества, чем сказочные явления^[2].

Рассказчик, пятилетний мальчик, по семейным обстоятельствам накануне Рождества попадает в дом к своей тётке. Мужа тётки он описывает как злобного, жестокого, беспощадного человека:

В обычаях дома было, что там никогда и никому никакая вина не прощалась. Это было правило, которое никогда не изменялось, не только для человека, но даже и для зверя или какого-нибудь мелкого животного. Дядя не хотел знать милосердия и не любил его, ибо почитал его за слабость. Неуклонная строгость казалась ему выше всякого снисхождения.

Любимой дядиной забавой была охота на медведей. Когда удавалось поймать медвежат, одного, самого умного, оставляли в качестве домашнего животного, пока он не проявит звериную натуру и не нападёт на скотину или на человека. Тогда на него устраивали травлю по заведённому ритуалу, в которой у животного не было шансов спастись.

Медведь из последней добычи жил в имении уже пять лет. Он был очень умён и дружил с крепостным парнем Ферапонтом (Храпошей), который назвал медведя Сганарелем и обучил разным фокусам. Но однажды и Сганарель провинился. На Рождество была назначена его травля. Стрелком, который должен прикончить Сганареля, поставлен Ферапонт.

Мальчик-рассказчик, жалея и Сганареля, и Ферапонта, спрашивает няню, нельзя ли ему помолиться за медведя, на что няня отвечает, что и медведь — «божье создание, плавал в Ноевом ковчеге».

Мне показалось, что напоминание о плаванье в ковчеге вело как будто к тому, что беспредельное милосердие Божие может быть распространено не на одних людей, а также и на прочие божьи создания, и я с детскою верою стал в моей кроватке на колени и, припав лицом к подушке, просил величие Божие не оскорбиться моею жаркою просьбою и пощадить Сганареля.

На следующий день после рождественского обеда все гости поехали на поле, где должна была состояться травля. Стечением невероятных обстоятельств Сганарелю удалось уйти в лес. Гости возвратились домой в тяжёлом настроении; все ждали сурового наказания для Ферапонта, упустившего медведя. С гостями был приглашённый сельский священник, отец Алексей.

Старик тоже вздохнул и таким же шёпотом сказал:
— Молитесь рождённому Христу.
С этим он сам и все, сколько здесь было взрослых и детей, бар и холопей, все мы сразу перекрестились.

Когда к гостям присоединился дядя, «воцарилась зловещая тишина», и старичок-священник поспешил нарушить её, обратившись к детям с разъяснением смысла праздника Рождества.

Он заговорил о даре, который и нынче, как и «во время оно», всякий бедняк может поднесть к яслям «рождённого отроча», смелее и достойнее, чем поднесли злато, смирну и ливан волхвы древности. Дар наш — наше сердце, исправленное по его учению. Старик говорил о любви, о прощенье, о долге каждого утешить друга и недруга «во имя Христово»…

Дядя заплакал и велел позвать Ферапонта. Он объявил крепостному, что прощает его: «Ты любил зверя, как не всякий умеет любить человека. Ты меня этим тронул и превзошёл меня в великодушии». Дядя подарил Ферапонту вольную и сто рублей на дорогу, но Ферапонт отказался уходить и сказал, что теперь вольной волей будет служить честней, чем прежде.

Рассказ завершает краткое описание окончания жизни дяди и Ферапонта, которые оба умерли стариками и перед смертью совершили много дел милосердия. Дядя дал Ферапонту прозвище «укротитель зверя»^[3].

Название рассказа «Зверь» является метафорой: первоначально термин употреблён как синоним медведя, далее выступает в качестве характеристики жестокого, злого человека. В противоположность помещику сам медведь показан человечно: он ходит на задних ногах в обнимку с Ферапонтом, носит шляпу, а провалившись в яму перед казнью «застонал, точно заплакал»^[4].

Через плач передаётся и чудесное преображение помещика: во время речи священника он начинает плакать — как будто превращаясь из зверя в человека. Хотя в рассказе не происходит никаких сверхъестественных событий, сам момент перемены выглядит сверхъестественным и неправдоподобным — то есть вполне соответствует определению чуда. Тем более что перемене предшествовала молитва: в первый раз — молитва мальчика перед сном, во второй раз — молитва всех собравшихся в доме на празднование Рождества. Если рассматривать преображение дяди как результат этой молитвы, очевидно, что Лесков выстраивает канонический сюжет в контексте христианской духовной культуры^[5].

Исследователи проводят параллели между святочными рассказами Диккенса и Лескова, указывают на очевидное влияние первого на последнего. Вместе с тем отмечают, что вмешательство потусторонних сил у Диккенса Лесков заменяет своим пониманием чуда как жизни человека по заповедям^[6]:

/…/ и было веселье во всех, и шутя говорили друг другу:
— У нас ноне так сталось, что и зверь пошёл во святой тишине Христа славить.

По Лескову, душа человека изменилась, столкнувшись с милосердием и любовью другой человеческой души. Не выдержав этого сравнения, осознав свою закостенелость во злобе, дядя переживает катарсис. Не зря он даёт Ферапонту прозвище «укротитель зверя», прямо указывая на себя самого^[4].