Мнемозина (альманах)

В 1823 году от московского «Кружка Раича» («Общества друзей») отделилось основанное писателем Владимиром Одоевским и поэтом Дмитрием Веневитиновым литературно-философское «Общество любомудрия». Члены кружка интересовались немецкой идеалистической философией, изучали работы Фридриха Шеллинга, а также Бенедикта Спинозы, Иммануила Канта, Иоганна Готлиба Фихте, Йозефа Гёрреса, Лоренца Окена. Для распространения идей «Общества» Одоевский пытался основать регулярное печатное издание.

В конце лета 1823 года после поездки в Европу и службы на Кавказе в Москву переехал будущий декабрист Вильгельм Кюхельбекер. Как и Одоевский, он планировал выпускать литературный журнал.

По совету знакомых Кюхельбекер решил объединиться с имевшим связи в литературной среде Владимиром Одоевским. Материальную помощь издателям предоставил их общий друг Александр Грибоедов, поэт и драматург.

В декабре 1823 года Кюхельбекер и Одоевский в журнале «Вестник Европы» анонсируют общий альманах «Мнемозина»: «Сие издание, в роде немецких альманахов, будет иметь главнейшею целию — удовлетворение разнообразным вкусам всех читателей. Посему в состав „Мнемозины“ будут входить: повести, анекдоты, характеры, отрывки из комедий и трагедий, стихотворения всех родов и краткие критические замечания»^[1].

Альманах состоял из нескольких разделов: «Философия», «Военная история», «Изящная проза», «Стихотворения», «Путешествия», «Критика и антикритика», «Смесь». Рубрики поэзии и критики большей частью вёл Кюхельбекер, Одоевский уделял основное внимание философии, беллетристике, публицистике. Он также занимался административной деятельностью. Формально называясь альманахом, «Мнемозина» по формату и периодичности больше приближалась к типу журналов. «Мнемозина не Альманах, мы брали только состав и разнообразие Альманахов в образец нашему собранию, а совсем не наружной их вид», — подчёркивал Одоевский^[2].

Предполагалось выпускать по одной части альманаха раз в три месяца, но последняя часть «четверогранного альманаха» на 1824 год задержалась и появилась только в 1825 году. Всего вышли в свет четыре части «Мнемозины».

• I часть: цензурное разрешение 17 января 1824 года (цензор М. Т. Каченовский), вышла 25 февраля 1824 года, 184 стр.
• II часть: цензурное разрешение 14 апреля 1824 года (цензор М. Т. Каченовский), вышла 23 июня 1824 года, 185 стр.
• III часть: цензурное разрешение 16 октября 1824 года (цензор И. М. Снегирёв), вышла 30 октября 1824 года, 199 стр.
• IV часть: цензурное разрешение 13 октября 1824 года (цензор И. М. Снегирёв), вышла 2 июля 1825 года, 214 стр^[3].

Первую книжку напечатали тиражом 600 экземпляров. У альманаха было всего 157 подписчиков. Издание так понравилось читателям, что расходы по выпуску первой книжки полностью окупились, и Кюхельбекер писал в одном из писем, что собирается «отпечатать ещё до 600 экземпляров первой части, а остальных частей сразу 1 200». Стоимость подписки на комплект из четырёх томов составляла 25 рублей, а для части тиража, отпечатанной на более дорогой бумаге, с золотым обрезом и в красивой картонной обёртке — 30 рублей ассигнациями.

Устремления Одоевского и Кюхельбекера не совпадали. Главной целью Одоевского была популяризация идей философского кружка. В завершавшей «Мнемозину» статье он назвал её задачей «распространить несколько новых мыслей, блеснувших в Германии; обратить внимание русских читателей на предметы в России мало известные, по крайней мере, заставить говорить о них; положить пределы нашему пристрастию к французским теоретикам, наконец, показать, что ещё не все предметы исчерпаны, что мы, отыскивая в чужих странах безделки для своих занятий, забываем о сокровищах, вблизи нас находящихся»^[4].

Интересы же Кюхельбекера наиболее ясно проявились в программной статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», опубликованной во второй части «Мнемозины»^[5]. В этой критической работе Вильгельм Карлович выстроил иерархию литературных жанров, отдавая предпочтение оде, способной выражать высокие чувства и затрагивать важные гражданственные темы, перед элегией с её скудными интимными переживаниями. Кюхельбекер сетовал, что современная ему поэзия ориентирована на подражание узкому кругу зарубежных образцов и уделяет мало внимания собственным народным корням. Кюхельбекер находился под сильным идейным влиянием Грибоедова: статья частично отражала его взгляды. Поддержкой романтизма, гражданственности и народности Кюхельбекер укреплял ту линию, которую в «Полярной звезде» проводил прозаик Александр Бестужев-Марлинский. Наряду с «Полярной звездой» «Мнемозина» считается альманахом декабристской ориентации.

В качестве представителя псевдоромантизма главной мишенью критики Кюхельбекера стал подражающий «новейшим немцам» Василий Жуковский и его последователи. Среди раскритикованных элегиков был и Александр Сергеевич Пушкин. Подталкивая друга в направлении популярного в декабристских кругах гражданского романтизма, Кюхельбекер ставил в пример элегиям Пушкина три его уже увидевшие свет поэмы.

Со временем взгляды издателей на направление журнала всё более расходились, а их отношения становились более напряжёнными. Четвёртую часть «Мнемозины» Владимир Одоевский формировал уже самостоятельно, хотя сочинения Кюхельбекера и в ней занимают видное место.

Существуют свидетельства, что и Одоевский, и Кюхельбекер планировали продолжать издание «Мнемозины». Однако альманах на 1825 год так не появился, а после восстания декабристов, самороспуска «Общества любомудров» и ареста Вильгельма Карловича дальнейшее издание стало невозможным. Выпуском четырёх частей «Мнемозины» на 1824 год история журнала-альманаха завершилась.

Наибольшее количество материалов альманаха принадлежало перу самих издателей, в особенности Кюхельбекеру. Несмотря на некоторые разногласия, вызванные развёрнутой «Мнемозиной» литературной дискуссией, Пушкин поддерживал издание своего лицейского однокурсника^[6], и в журнале появился ряд его сочинений. Во второй части напечатано стихотворение «Вечер», в третьей — «Демон» и «Татарская песня» (фрагмент из опубликованного ранее «Бахчисарайского фонтана»; вышло как приложение с нотами, музыка В. Ф. Одоевского), в четвёртой — «Слеза» (с приложением нот, музыка М. Яковлева) и «К морю».

Авторами «Мнемозины» были Александр Грибоедов, Пётр Вяземский, Евгений Баратынский, Денис Давыдов, Семён Раич, Николай Павлов, Александр Шаховской, Степан Нечаев, Николай Языков, Фёдор Матюшкин, Николай Полевой, Николай Коншин, Сергей Соболевский, Дмитрий Шелехов, Владимир Титов, Александр Мансуров и другие. Также в журнале появлялись переводы произведений на иностранных языках: отрывки из Шиллера, мадам де Сталь, Лукиана, Никколо Макиавелли, Жан Поля Рихтера.

Вызвала интерес читателей статья «О способах исследования природы» развивавшего принципы идеалистической диалектики профессора Михаила Павлова, в которой доказывалось преимущество «умозрительного» метода перед «эмпирическим».

За полемической статьёй Кюхельбекера последовали споры. Поначалу писатель Фаддей Булгарин придерживался его принципов при написании фельетона «Литературные призраки», но после резкой отповеди «романтика» на булгаринскую рецензию в «Литературных листках» стал оппонентом Вильгельма Карловича^[7]. Вместе с Одоевским Кюхельбекера поддержал Евгений Баратынский, назвавший рассуждения критика «неоспоримо справедливыми»^[8]. По другую сторону поэтических баррикад оказались П. А. Вяземский и А. И. Тургенев («Читал ли ты Кюхельбекериаду во второй „Мнемозине“? Я говорю, что это упоение пивное, тяжёлое»)^[9].

Гораздо сложнее было отношение ко взглядам Кюхельбекера друга Пушкина. Соглашаясь с критикой элегического направления в поэзии, которое Пушкин к этому времени уже перерастал, он не мог принять выводы о необходимости возрождения устаревшего жанра оды: «… ода, не говоря уже об элегии, стоит на низших степенях поэм. Трагедия, комедия, сатира все более её требуют творчества, воображения — гениального знания природы… Ода исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого»^[10]. Отголоски этого спора оставили след в XXXI—XXXIV стихах четвёртой главы «Евгения Онегина». К тому же, Пушкин осудил критику творчества Жуковского. Позднее, продолжая старую дискуссию, он осудил «драматическую шутку» Кюхельбекера «Шекспировы духи». «Не понимаю, что у тебя за охота пародировать Жуковского. Это простительно Цертелеву, а не тебе. Ты скажешь, что насмешка падает на подражателей, а не на него самого… вспомни, что ты если пишешь для нас, то печатаешь для черни; она принимает вещи буквально. Видит твоё неуважение к Жуковскому и рада»^[11].

Мнения о журнале в целом также разделились. В основном читающая публика приняла альманах. Бестужев-Марлинский в обзоре в «Полярной звезде» на 1825 год благожелательно отнёсся к работе «конкурентов»: «Страсть писать теории, опровергаемые самими авторами на практике, есть одна из примет нашего века, и она заглавными буквами читается в „Мнемозине“. Впрочем, за исключением диктаторского тона и опрометчивости в суждениях, в г. Одоевском видны ум и начитанность. Сцены из трагедии „Аргивяне“ и пьеса „На смерть Байрона“ г. Кюхельбекера — имеют большое достоинство»^[12]. К нему присоединился Кондратий Рылеев: «Прозаические статьи в Мнемозине отличаются чистым, правильным языком, чуждым уродливых существительных и перековерканных прилагательных»^[13]. Литературный критик В. Г. Белинский уважительно назвал «Мнемозину» журналом, «предметом которого было — искусство и знание», отмечал роль журнала в популяризации научных знаний и научной терминологии^[14].

В лице Булгарина, П. Яковлева, О. Сенковского, В. Ушакова детище Одоевского и Кюхельбекера встретило самого непримиримого противника. В частности, Булгарин утверждал, что «Мнемозина» является экстрактом «греческого, римского, еврейского, халдейского и немецкого любомудрия, и если бы глубокомысленный мыслитель … понимал то, о чем он писал, и что почтенный издатель „Мнемозины“ поместил в сей книжке, то, может быть, и мы бы чему-нибудь понаучились»^[13]. Даже пятнадцать лет спустя Фаддей Венедиктович продолжал воевать с нелюбимым альманахом: «Домашние наши новомыслители, которых деятельность начинается с покойной „Мнемозины“ и продолжается сквозь ряд покойных журналов в нынешнем „Московском наблюдателе“, беспрестанно придумывают новые слова и выражения, чтоб выразить то, чего они сами не понимают»^[14].