Элегия (Введенский)

«Элегия» была написана в течение 1940 года, в харьковский период жизни Введенского. Точная дата и место написания не установлены.

С текстом при жизни Введенского были знакомы некоторые из его ленинградских и московских друзей. Художница Татьяна Глебова сообщала, что Введенский читал ей «Элегию» и сказал, что она непохожа на прежние его тексты. Яков Друскин до начала Великой Отечественной войны сделал копию произведения то ли с авторской рукописи (автографа), то ли опосредованно через копию Хармса. Николай Харджиев, опять же накануне войны, восторженно читал «Элегию» Анне Ахматовой^[4]. Существует целый ряд списков, имеющих текстологическое значение, в них есть разночтения; сохранился один черновой неполный автограф.

При жизни автора «Элегия», как и другие его произведения, написанные для взрослых, не была опубликована.

В 1967 году «Элегия» была впервые вышла в советской печати — в материалах студенческой филологической конференции Тартуского университета. К этому приложили руку Михаил Мейлах и Анатолий Александров^[5]. Рядом с «Элегией» было опубликовано стихотворение «Значенье моря»^{[ком 1]}.

В 1970 году произведение было напечатано в журнале The Slavonic and East European Review. В 1974 году оно вошло в «Избранное» Введенского, которое издал в Мюнхене Вольфганг Казак.

Тексты Введенского имели определённое хождение в самиздате Москвы и Ленинграда^[6]; так, «Элегия» была в 1981 году опубликована в «Часах»^[7].

«Элегия» переведена на английский язык Евгением Осташевским^[8].

«Элегия» состоит из 72 строк, разбитых на 9 восьмистиший. Рифмовка внутри строфы — AAABCCCB (в стихотворении используются только женские рифмы). Общий стихотворный размер — четырёстопный ямб, однако 4-я и 8-я строки каждой строфы «укорочены» до трёхстопного ямба. Стихотворению предпослан эпиграф: «Так сочинилась мной элегия / о том, как ехал на телеге я».

Филологи находят в этом тексте многие разнообразные аллюзии и параллели — от «Слова о полку Игореве» до, например, «Лесного царя» Гёте. Принципиально важно для «Элегии» наследие А. С. Пушкина^[9][10].

Как указал Владимир Глоцер, эпиграф «Элегии» — это перефразированные строки Игоря Бахтерева («Опять я выйду в жёлтый сад…» / «Элегия», 1927), соратника Введенского по ОБЭРИУ^{[1][ком 2]}. Позже Корнелия Ичин подметила интертекстовую связь эпиграфа со стихотворением Пушкина «Телега жизни» (1823) и с его же маленькой трагедией «Пир во время чумы» («едет телега, наполненная мёртвыми телами»)^[11]. Сергей Буров и Людмила Ладенкова предположили отсылку и к «Путешествию в Арзрум». Там дважды упоминается, как в арбе (той же телеге) везут мёртвого: в известном эпизоде, где рассказчик случайно встречает в горах арбу с телом Грибоедова (его везут хоронить из Тегерана в Тифлис), и в описании похорон осетина под Владикавказом^[12].

Буров и Ладенкова отмечают, что телега (повозка) смерти — старый художественный образ. Она есть и у Питера Брейгеля Старшего на картине «Триумф смерти» (ок. 1562), и в «Поучении Владимира Мономаха», где князь Руси проповедует добродетель «сидя на санях», то есть на пороге смерти^{[12][ком 3]}.

Элис Стоун Нахимовски, исследовательница из США, в публикации 1982 года сближает «Элегию» с лермонтовской «Думой» (1838). Оба поэта осмысливают потери своего поколения. «Мы» в обоих текстах — это живущее без нравственности поколение, равнодушное даже к физической любви, единственная перспектива которого — пустота и смерть^[13].

«Элегия» — в некотором роде неоромантический текст: в ней развиваются типичные для романтизма мотивы «безумия, бреда, одиночества, мистической призрачности мира, противопоставления маргинального героя толпе и др.» (формулировка Бурова — Ладенковой)^[12].

Зачин «Элегии» Олег Лекманов сопоставляет с пушкинской любовно-элегической миниатюрой «На хо́лмах Грузии лежит ночная мгла»^[9].

Есть в «Элегии» отсылки и к другим текстам А. И. Введенского (автореминисценции). Так, Михаил Мейлах фиксирует параллели между «Элегией» и текстом 1934 года «Мне жалко что я не зверь…»: «Я с завистью гляжу на зверя» в «Элегии»; орёл в обоих текстах; рифма вершины — аршины также в обоих^{[ком 4]}. Строки «С морской волнующейся влагой / вступает в бой неравный» («Элегия») перекликаются с текстами 1930 года «Значенье моря» и «Кончина моря», а образ коня — со стихотворением «Гость на коне»^{[10][ком 5]}. К упоминанию моря в «Элегии» Введенского находится и чёткая параллель у Пушкина: в «Элегии» 1830 года, значительном тексте для русской истории этого жанра: «Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе / Грядущего волнуемое море». При этом в пушкинском стихотворении выражен сдержанный оптимизм (или меланхолическая надежда, по выражению Лекманова), а текст Введенского гораздо более пессимистичен^[9].

«Не плещут лебеди крылами» — почти прямая цитата (с добавлением отрицания) из «Слова о полку Игореве»; возможно и влияние на эту и последующие строки блоковского цикла «На поле Куликовом»^[10]. Корнелия Ичин полагает, что пиршественные столы в контексте смерти восходят к державинскому стихотворению «На смерть князя Мещерского» (строки 45—48), да и лебеди тоже могут отсылать к Державину («Лебедь», где лебедь — это, собственно, поэт)^[11].

Финальные четыре строки «Элегии» отсылают к пушкинскому наследию. Вдохновенье и мгновенье — из знаменитого стихотворения, обращённого к Анне Керн; но у Введенского они «сталкиваются» совершенно иначе, чем у Пушкина. «Певец и всадник бедный» — это и контаминация из «Медного всадника» и «рыцаря бедного», и Медный всадник плюс его жертва Евгений (как выразилась Анна Герасимова — «ставшие перед смертью одним»)^{[ком 6]}. По Лекманову, элегический жанр выдерживается практически во всём тексте, однако концовка — в духе «страшной немецкой баллады», эталоном которой стал «Лесной царь» Гёте^[9]. Мартынова также характеризует произведение как «оду на ужас»^[3].

Сборник Виктора Пелевина «ДПП (NN)», вышедший в 2003 году, начинается стихотворным текстом «Элегия 2» — специфическим ремейком текста Введенского^[14]. Отсылка к Введенскому очевидна из эпиграфа пелевинского стихотворения^[15] (в интернет-публикации он почему-то не приведён)^{[ком 7]}. Как подметили рецензенты Мария Кошель и Илья Кукулин, со стихотворением Введенского может быть сопоставлен и текст «Гость на празднике бон» из того же сборника. Они пишут, что в «Госте», написанном от лица Юкио Мисимы, «разоблачается… бесстрашная заворожённость смертью», которую можно усмотреть и у Введенского^[16].

В последнем фильме Алексея Балабанова — «Я тоже хочу» (2012) — звучит «Элегия» в исполнении Леонида Фёдорова. При этом перед текстом «Элегии» поётся небольшой фрагмент из другого текста Введенского — пьесы «Ёлка у Ивановых». В альбоме Леонида Фёдорова «Весна», который вышел в том же году, тоже звучит «Элегия».

Полина Барскова предполагает влияние «Элегии» на стихотворение Иосифа Бродского «Песня невинности, она же — опыта» (1972). Текст Введенского, по Барсковой, — это «чудовищный по внятности манифест… о (не)выполненной функции своего поколения и… своей [личной] ответственности за этот провал»; текст Бродского, созданный в год его отъезда из СССР, может быть с «Элегией» сопоставлен. Оба текста, пишет Барскова, «почти невыносимо прозрачные… [но] подсвечены безумием»^[17].