Творчество Расула Гамзатова

Поэтика Расула Гамзатова представляет собой уникальный сплав индивидуально-авторского видения и органической связи с аварской народной культурой. Гамзатов не просто заимствует сюжеты или мотивы народной поэзии, а пропускает через неё собственное мироощущение, создавая художественный мир, где слово обретает многомерный смысл. Как отмечают исследователи, самобытность художника наиболее полно проявляется именно в языковой специфике его произведений, поскольку оригинальность творческого облика раскрывается через языковое своеобразие. Основой поэтики Гамзатова стало богатство аварского национального языка, его лексические и семантические пласты, которые поэт использовал в произведениях разных жанров. В книге «Мой Дагестан» он формулирует своё отношение к слову как к живой субстанции, неразрывно связанной с действительностью: «Нет просто слова, оно либо проклятье, либо поздравленье, либо красота, либо боль, либо грязь, либо цветок, либо ложь, либо правда, либо свет, либо тьма»^[1]. Это эмоциональное восприятие языка определяло его умение из множества слов выбирать те, что точно передают чувства и коммуникативные намерения лирического героя^[2].

Исследователи подчёркивают, что Гамзатов проявляет творческий подход к народному языку. Он не следует слепо за стилистическими средствами народной поэтики, но словно «перелопачивает» огромные залежи словесного материала, раскрывая национально-культурную символику, связанную с различными кодами культуры. В его произведениях органично сочетаются готовые смысловые обороты (пословицы, поговорки, фразеологизмы) и авторские афоризмы, которые со временем укрепились в аварском языке в качестве народных изречений. Такой подход позволяет поэту говорить от имени народа, используя язык доходчивый, понятный, образный и содержательный, что особенно свойственно творчеству раннего периода. При этом Гамзатов настойчиво преодолевает опасность повторения излюбленных народных образов, хотя иногда в его стихотворениях всё же встречаются стёршиеся эпитеты вроде «золотокосая дагестанка» или «черноглазая девушка гор», которые в силу своей обычности уже не открывают новых граней в облике горянки^[2].

Центральное место в поэтике Гамзатова занимают образы-символы, почерпнутые из арсенала народной культуры. В ранний период творчества его стихотворения насыщены народно-поэтическими символами. Так, в стихотворении «Письмо солдата к подруге» (1943) для выражения чувства ненависти к врагу поэт использует традиционные отрицательные образы, сравнивая фашистских захватчиков с «кровожадными шакалами и ядовитыми гадюками»:

Подруга, я знаю, шакалы эти
До человеческой крови жадны.
Будь на то их воля, мое и твое,
И всей нашей родни сожрали бы тела.
Но не обрадуются нашей смерти гадюки,
Не обрадуются они нашей печали.

Эти компаративные образы, имеющие в народной символике устойчивый отрицательный смысл, помогают автору пробудить в читателе необходимые эмоции. Наиболее глубоким эмоциональным воздействием отличается символ журавля. Широко распространённый в фольклоре народов мира, этот образ у Гамзатова становится многозначным: журавль — это и предвестник добрых вестей, и символ разлуки, и олицетворение путника, вечно находящегося в дороге, и знак утраты молодости. Вершинным воплощением этого образа стал цикл стихотворений «Журавли», завершающая песня которого превратилась в реквием памяти павших на полях Великой Отечественной войны солдат, выразив мысль о бессмертии человеческого духа^[2][3].

В лирике Гамзатова широко используются приёмы, характерные для народной поэзии. Среди них — риторические обращения, где имя адресата заменяется ласкательными формами: «свет моих глаз», «мечта моей жизни», «сокровища моей души», «лекарство от моего недуга», «страсть моего сердца». Важную роль играют и образные сравнения, которые создают компаративную основу поэтического синтаксиса. Передавая переживания матери, проводившей сына на войну, поэт пишет:

Я как дерево, со сломанными ветвями,
Сиротливо осталась с тех пор, как ты ушёл.
Я теперь похожа на птицу,
У которой разорили гнездо и потерялись птенцы.

Традиционный образно-компаративный строй народной лирики позволяет поэту с особой силой выразить народные чувства и мысли в переломные для судьбы страны моменты, когда художник обращается от имени народа, говорит его языком. Исследователи отмечают, что символика разнообразных эмоциональных и содержательных оттенков у Гамзатова всегда гармонирует с чувствами и переживаниями лирического героя либо контрастирует с ними в соответствии с авторским замыслом^[2].

Прозаические произведения Гамзатова, прежде всего «Мой Дагестан», демонстрируют мастерское использование паремиологических единиц. Пословицы и поговорки вводятся в ткань повествования как мысли самого народа, подтверждающие или опровергающие те или иные явления. Под ключевым зачином «Говорят» они формируют свод жизненных правил горцев, их моральный кодекс. Если собрать воедино все народные суждения «Моего Дагестана», они составят значимый свод жизненных правил и не писанный моральный кодекс, усиливающий народное начало книги и утверждающий авторскую позицию. В книге важную роль играют образы старших поэтов — Гамзата Цадасы и Абуталиба Гафурова. Они выступают носителями народного начала, совестью нации, их речь насыщена образами, притчами, афоризмами. Гамзатов вкладывает в их уста не только реальные высказывания, но и те мысли, которые импонируют ему самому, создавая тем самым многослойное повествование, где народная мудрость переплетается с авторской философией. Примером может служить афоризм Абуталиба, вынесенный в эпиграф: «Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки». В ёмких, образных афоризмах старших поэтов актуализируются не только проверенный временем опыт, но и глубокие нравственные проблемы, с которыми сталкивается молодое поколение, и эти высказывания становятся своеобразными уроками жизни и правды^[2].

Наряду с использованием традиционных средств, Гамзатов создаёт и собственные афоризмы, которые органично входят в обиход. Многие из них, как замечают исследователи, стали восприниматься как народные. К таким относятся, например, наблюдения о природе речи: «чтобы научиться говорить, людям нужно два года, а чтобы научиться молчать — шестьдесят лет», или об умении хранить честь: «Папаху сбережёт тот, у кого под папахой есть голова. Имя сбережёт тот, у кого в сердце огонь». Подобных афоризмов в книге «Мой Дагестан» достаточно много, и они свидетельствуют о том, насколько глубоко поэт усвоил многомерность родного языка. Примечательно, что в лирике Гамзатова сравнительно мало готовых фразеологических оборотов, тогда как в прозе они становятся важным компонентом образного языка, придавая повествованию характер народной речи. Сам поэт образно сказал об этом: «В мои пресноватые рассказы для аромата, словно душистые травы в суп, я опускаю где одну, где две поговорки и пословицы»^[4]. Тем самым неисчерпаемым источником обогащения языка произведений Расула Гамзатова является народная поэзия. Поэтика Гамзатова демонстрирует глубокое усвоение стихии родного языка и законов народного словотворчества. Сочетая традиционные изобразительные средства с индивидуальным поиском, поэт создал стиль, который отличается яркой образностью, афористичностью, философской насыщенностью и народностью^[2].

Эпитеты-прилагательные играют особую роль в поэтической системе Расула Гамзатова. Их анализ позволяет раскрыть национально-культурную и индивидуально-авторскую символику текста. При помощи эпитетов поэт создаёт образы, имеющие как фольклорный характер, так и оригинальное авторское наполнение, обусловленное ментальными особенностями аварского языка. Способы включения эпитетов в тексты Гамзатова определяются авторскими коммуникативными намерениями. Эпитеты выполняют различные семантико-стилистические функции, имеют национально-культурные и авторские коннотации, обладают гендерно обусловленным и символическим характером. Их экспрессивность формируется как при переносном употреблении, так и благодаря семантической несовместимости компонентов^[5].

В поэзии Гамзатова прослеживается гендерная дифференциация эпитетов. «Мужские» эпитеты характеризуют внутренние качества: «кӏвакӏлараб ракӏ» («крепкое сердце» — о стойком человеке), «лебалав багӏадур» («отважный воин»), «гӏлебал гӏуждул» («широкие плечи»). «Женские» эпитеты описывают внешность и изящество, часто с использованием метафор: «берцинаб микки» («красивая голубка») — об изящной женщине. Особую группу составляют эпитеты, характеризующие небесные светила при создании образа женщины: «баккулеб бакъ» («восходящее солнце»), «рокьи — кунчӏараб цӏва» («любовь — сияющая звезда»)^[5].

Часть эпитетов выполняет определительную и предикативную функции одновременно. При инверсии они выносятся в начало: «Беришналгун гьайбатал / Гьал руччаби кидаго» — «Красивы и прекрасны / Эти женщины всегда». Используются не только прилагательные, но и причастия с оборотами, характерными для аварского фольклора: «Магьи тӏаде баччараб / Беричаб цӏулул хӏалтӏи» — «Инкрустированная слоновой костью / Изящная работа по дереву». Особую значимость имеют эпитеты в метафорическом значении: «гьуниал сардал» («сладкие ночи»), «хинаб балагьи» («тёплый взгляд»), «гӏалдолеб ракӏ» («кипящее сердце»). В отдельных случаях метафора и метонимия сливаются: «Гьаб гьалдолеб ракӏалъе / Килӏан мехдай хутӏараб?» — «Для этого кипящего сердца / Сколько времени осталось?»^[5].

Для поэзии Гамзатова характерна персонификация. Определительные компоненты имеют антропоцентрический характер, обозначая части тела, возраст, черты характера: «тӏинчӏаб берцинлъи» («юная красота»), «некӏсиял гьудулазаби» («старые друзья»), «хирияй эбел» («дорогая мать»), «канлъи кенчӏолеб гьумер» («сияющее лицо»). Такие эпитеты создают эмоциональную насыщенность: «Хабазе берцинаб гьумер къулани, / Гьениса вахъина, жеги ахӏила» — «Если над могилой красивое лицо склонят, / Встану и спою»^[5].

В аварском языке отсутствуют относительные прилагательные, их роль выполняют генитивные формы существительных, формирующие метафоры: «кӏутӏбузул печать» («губ печать» — о поцелуе), «хиялазул къор» («капкан желаний»), «ихдалил лъар» («весенний ручей»). С качественными прилагательными они создают цепочки определений: «Ширазалда чвахулеб / Ихдалил тӏеренаб лъар» — «В Ширазе текущий / Весенний тонкий ручей»^[5].

Интерес представляют семантически несовместимые эпитеты, построенные по принципу алогизма: «лъалиниб къижараб свакараб хвалчен» («спящий в ножнах уставший кинжал»), «дир хӏайранай „тушман“» («мой нежный „враг“» — о женщине), «пашманаб гьими» («печальная улыбка»)^[5].

Жанр надписей занимает особое место в поэтическом наследии Расула Гамзатова, представляя собой новое явление не только в аварской, но и во всей дагестанской поэзии. Как отмечают исследователи, в надписях раскрывается строй мыслей и чувств человека нового времени; по существу, это гимн человеку, чья жизнь для поэта обладает высшей ценностью. Обратившись к древней традиции, Гамзатов освободил старинные надписи от религиозно-мистической оболочки и создал поэзию мудрости и человечности. По словам Р. Ф. Юсуфова и Ч. С. Юсуповой, Гамзатов преломляет традицию через призму национальной специфики своей литературы, и в результате произведение воспринимается как своё, национальное"^[6].

Старинные надписи, сохранившиеся на могильных камнях, дверях, колыбелях, сёдлах, кинжалах, знамёнах, донесли до современников дыхание ушедших эпох. Они стали для Гамзатова не просто буквами на различных предметах, а живыми свидетелями времени, вместилищем народной мудрости. В своём творчестве поэт выражает народное отношение к жизни, подчиняя надписи внутреннему единству, где слово становится мыслью, несущей жизнеутверждающее, оптимистическое начало, неподвластное времени^[7].

Сила надписей Гамзатова заключается в утверждении новых принципов морали, изменявшихся на протяжении веков. Исследователи отмечают, что, хотя некоторые строки могут вызывать ассоциации с фольклором или даже с поэзией Омара Хайяма, гамзатовские надписи остаются самобытными произведениями, передающими свойственные его народу черты национальной специфики. Например, известная горская пословица «Война сыновей не рождает» находит отражение в надписи на кинжале: «С ним шутки плохи, / Он сыновей не рождает». В знаменитом четверостишии о вине явственно проступает перекличка с восточной поэзией: «Пить можно всем, / Необходимо только, / Знать где и с кем, / За что, когда и сколько!» — при том, что у Хайяма та же мысль выражена сходным образом: «Вино запрещено, но есть четыре „но“: / Смотря кто, с кем, когда, и в меру ль пьёт»^[7].

Особую глубину приобретают надписи, посвящённые памяти ушедших. В Дагестане множество безымянных могил — тех, кто умер в скитаниях на чужбине или погиб на войне. Гамзатов пишет о таком человеке: «Лежащий здесь недолгий прожил век, / Неведомо, где жил, что знал, / Известно только: был он человек» или «Он мудрецом не слыл, / И храбрецом не слыл, / Но поклонись ему: / Он человеком был». Последний стих перекликается с шекспировским «Он человеком был», что придаёт ей общечеловеческое звучание. Поэт вспоминает и о судьбах безвременно ушедших певцов — Ирчи Казака, Етима Эмина, Эльдарилава из Ругуджа, Махмуда из Кахаб-Росо, Омарлы Батырая, Расула из Чиркея, — которые пели о свободе и чистой любви, но сами подвергались гонениям и насильственной смерти. Словно о них сказано:

Не собрал ни казны, ни скота, ничего
Бедный горец, лежащий под этим холмом.
Где-то песни поют — это песни его,
Где-то песни поют — это песни о нём.

Умение выразить в нескольких словах, лапидарно многогранное содержание становится характерной чертой творчества Гамзатова. Четверостишие о том, как человек ждал весны, но так и не узнал о её приходе, исследователь Л. Антопольский называет прозрачным и глубоким чувством-раздумьем, в котором уместилась вся жизнь человека и даже жизнь после жизни^[8]. В другом четверостишии поэт противопоставляет краткость человеческой жизни долголетию природы: «Герой, погибший на войне, — / Ему двадцать лет. / Вороне, выклевавшей его глаза, / Сто лет». О тяжёлой женской доле говорят строки: «Он к ней, она к нему / Влюблённые стремились. / Лишь здесь, сойдя во тьму, / Они соединились»^[7].

Надписи на кинжалах занимают особое место в поэзии Гамзатова. Кинжал в горах выступал апофеозом мужества и родовой чести, потому с детства детям внушали: «какой же мужчина без кинжала». Отсюда рождались строки о том, что лучше героическая смерть, чем жизнь позорная, что победа и свобода — на седле коня и на острие кинжала. Однако поэт напоминает об осторожности:

Приняв кинжал, запомни для начала:
Нет лучше ножен места для кинжала.
Чтоб владеть кинжалом, помни друг
Голова куда важнее рук.

Древние надписи на кинжалах перекликаются с гамзатовскими: «Спящего около врага разбудит вражда» — и у Гамзатова: «Уснем вблизи врага и нас беда / В свой час разбудит. / Или ничто уже и никогда / Нас не разбудит». О двойственной природе кинжала сказано: «Кинжал, хоть не зурна, / И он две песни знает: / О гибели одна, / О радости — другая»^[7].

Традиция горского гостеприимства, дружбы и братства нашла выражение в надписях на дверях и воротах. «Ни в ранний час, ни в поздний час, / В дверь не стучат, друзья. / И сердце отперто для вас, / И дверь моя», — пишет поэт, приглашая: «Стучите ночью и средь бела дня: / Стук гостья — это песня для меня». В надписях на очагах и каминах Гамзатов проводит мысль, что беда тому очагу, где не горит пламя, и призывает беречь тепло родного очага: «Тепло родного очага теплей, / Чем просто шар горящих в нём углей»^[7].

Тематика надписей Гамзатова обусловлена бытом, нравами и традициями горцев — они создавались для дверей и ворот, надгробных камней, часов, кинжалов, винных рогов, очагов и каминов, кубачинских золотых изделий, балхарских кувшинов, унцукульских палок, андийских бурок, сёдел, колыбелей. По содержанию надписи составляют лирико-философские наставления, предостережения и добрые пожелания. Многие двустишия и четверостишия Расула Гамзатова вошли в речевой обиход как афоризмы^[7].

Образ матери занимает центральное место в творчестве Расула Гамзатова, проходя через всё его наследие — от ранних стихов до поздних поэм. Исследователи творчества поэта (К. Султанов, Ч. Айтматов, В. Дементьев и другие) отмечают, что именно Гамзатов одним из первых в аварской литературе создал столь масштабный и многогранный образ матери. Ни у классиков дореволюционной поэзии — Махмуда из Кахабросо, Али-Гаджи из Инхо, — ни у его отца Гамзата Цадасы, ни у современников этот образ не получил столь глубокого развития^[9].

В поэзию Гамзатова образ матери вошёл в период Великой Отечественной войны. В стихах военных лет («За слёзы матери», «Письмо матери», «Ответ сына», «Сааду») доминирует собирательный образ матери-горянки. Продиктованный военными реалиями, он олицетворяет надёжный тыл и ассоциируется с образом Родины, вдохновляя на защиту родной земли. В эти годы мать предстаёт в трагическом ореоле: она теряет детей, живёт в постоянной тревоге, но, работая не покладая рук, готова на всё ради поддержки сыновей на фронте. Образ собственной матери поэта появляется лишь эпизодически, наиболее ярко — в поэме «Отважные дети Краснодона», где Хандулай, сама потерявшая на войне двух старших сыновей, сопереживает матерям юных героев^[9].

Наиболее отчётливо персонифицированный образ матери появляется в творчестве Гамзатова в 1950—1960-е годы. В этот период созданы произведения, воссоздающие морально-психологический облик матери: «Письмо из Москвы», два стихотворения «Матери» (1959; 1962), «Мама, что ты на это скажешь…». «Письмо из Москвы», написанное в эпистолярном жанре во время учёбы в Литературном институте имени А. М. Горького, представляет собой лирическую исповедь. Лирический герой обращается к матери как к олицетворению терпения и прощения, признавая себя её «должником»: «Я всё тепло моего сердца… даю тебе, мама, как должник». В стихотворении «Матери» (1959) мотив вины усиливается, что связано с литературной известностью поэта. С горечью лирический герой признаёт, что в перипетиях жизни не находил времени для самого близкого человека: «Чем больше живу, / Тем сильнее вина моя перед тобой». Для раскрытия внутреннего мира матери Гамзатов использует разнообразные художественные средства: эпитеты («терпеливая», «бессонная», «дорогая»), сравнения («сердце матери, похожее на птицу с птенцом»), метафоры («серебряная дорога» как символ ожидания и надежды на скорую встречу)^[9].

Смерть матери в 1965 году стала для поэта личной трагедией, и многие стихотворения последующих лет отмечены глубокой грустью и печалью. Мотив утраты становится доминирующим. В стихах «Голос матери», «У кого мать жива…», «Нет у меня отца, нет матери», «Вечная мама», поэме «Берегите маму» появляются мотивы сиротства, тоски и душевного запустения. Лирический герой постоянно слышит голос матери, зовущий домой: «В могиле похороненная мать… из-под плиты её голос слышу я всегда». Ощущение сиротства поэт стремится разделить с теми, кто также потерял мать: «У кого мать не жива, приходите ко мне, переживания и горести проглотим пополам»^[9].