Социально-философский смысл романа И. А. Гончарова «Обломов»

Прямых ответов роман не даёт, и потому его истолкования расходятся до противоположности — от статьи Н. А. Добролюбова «Что такое обломовщина?» (1859), где герой предстаёт приговором крепостной России, до статьи А. В. Дружинина «„Обломов“. Роман И. А. Гончарова» (1859), лекций П. А. Кропоткина «Идеалы и действительность в русской литературе» (1907) и дневниковой записи М. М. Пришвина (1921), где обломовский покой оправдан как «запрос на высшую ценность».

Общественное прочтение романа восходит к Добролюбову: обломовщина есть порождение крепостного порядка, а барство и рабство в ней взаимно обусловлены. Роман вышел за два года до отмены крепостного права, и это прочтение стало в России самым влиятельным: В. В. Розанов назвал «Обломова» вторым после «Мёртвых душ» политическим трактатом о России, а В. И. Ленин в 1922 году превратил обломовщину в политическое обвинение, обращённое уже к советским учреждениям.

Философское прочтение исходит из того, что Обломов отказывается от деятельности сознательно и свой отказ обосновывает: он спрашивает Штольца, не к покою ли в конечном счёте сводится цель всякой суеты. Наиболее последовательно этот взгляд выразил Пришвин, сравнивший обломовский покой с толстовским «неделанием». Оправдание покоя определило восприятие романа на рубеже XIX—XX веков и вернулось в 1970-е годы.

Третий вопрос — национальное или общечеловеческое — разделил критику с самого начала: Добролюбов называл Обломова «коренным народным нашим типом», В. С. Соловьёв — «всероссийским типом», тогда как Дружинин и Кропоткин видели в нём свойство человека вообще. Слово «обломовщина» вышло за пределы литературы и стало понятием русской общественной мысли.

Собственные высказывания И. А. Гончарова о романе звучат как готовый социальный приговор. В критических заметках «Лучше поздно, чем никогда» (1879) он назвал своей задачей «изображать застой, сон, неподвижность», а в герое видел выражение целой массы людей, покоившейся в долгом непробудном сне и застое: частной инициативы в этой среде не было, и самобытная художническая сила пробиться сквозь обломовщину не могла^[1]. Но тот же Гончаров признавался, что обломовщину прежде всего разглядел в самом себе и в окружающих, а когда после университета вернулся домой, в Симбирск, его вновь обдало той же обломовщиной, которую он помнил с детства^[2].

Однако сам роман приговора не выносит. Ещё В. Г. Белинский, разбирая «Обыкновенную историю», заметил, что Гончаров рисует свои фигуры ради самого наслаждения рисовать, а судить их и извлекать нравственные выводы предоставляет читателям^[3]. Гончаров и вправду избегал прямых оценок — и жалел даже о тех немногих, которые себе позволил: он сожалел, что в финале приоткрыл сознание самого героя, вложив в уста Штольца фразу «Прощай, старая Обломовка, ты отжила свой век!». Деятельный герой, который должен был бы стать ответом на обломовщину, автору не удался, и Гончаров это признавал: «Он слаб, бледен — из него слишком голо выглядывает идея. Это я сам сознаю»^[1]. Роман, таким образом, ставит диагноз, но не предписывает лечения, — и именно поэтому допускает противоположные прочтения. Правда, уклончивой авторскую позицию считали не все: Ю. И. Айхенвальд находил её вполне отчётливой — по его словам, читателю ясно видно, кого Гончаров любит и кому отказывает в симпатии^[4].

Социальное истолкование первым и с наибольшей силой дал Н. А. Добролюбов в статье «Что такое обломовщина?», напечатанной в майской книжке «Современника» за 1859 год. Слово «обломовщина», писал критик, «служит ключом к разгадке многих явлений русской жизни». Апатию героя он выводил не из характера, а из крепостного порядка: привычка добиваться исполнения любых желаний не собственными усилиями, а чужими руками сделала Обломова неподвижным и нравственно несвободным. Барство и рабство здесь неразделимы: Обломов оказывается рабом собственного крепостного Захара, и невозможно решить, кто из них более подчинён другому. Отсюда вывод, из-за которого статью и запомнили: «В каждом из нас сидит значительная часть Обломова, и ещё рано писать нам надгробное слово»^[5]. Сам Гончаров это истолкование принял: после статьи Добролюбова, признавался он, о том, что такое обломовщина, сказать уже нечего, — а самого критика сравнил с Белинским^[6].

Это прочтение оказалось самым живучим. Д. С. Мережковский писал, что слуга Обломова Захар навеки останется воплощением всего смешного и жалкого, чем сказывается в людях крепостное право^[7]. В. В. Розанов в начале XX века увидел в романе второй после гоголевских «Мёртвых душ» гигантский политический трактат о России^[8]. В 1922 году Ленин, выступая перед коммунистической фракцией съезда металлистов, перенёс обвинение на новую власть: «Россия проделала три революции, а всё же Обломовы остались» — потому что обломовщина, по его словам, свойственна не только помещику, но и крестьянину, интеллигенту, рабочему и коммунисту^[9]. Литературный диагноз превратился в политическое обвинение: обломовщиной стали называть волокиту и безынициативность советских учреждений, а добролюбовское прочтение романа надолго закрепилось в школе как единственно верное.

Слабое место социального истолкования — фигура Штольца. Если обломовщина порождена укладом, у неё должна быть положительная альтернатива; Гончаров такую альтернативу вывел, но убедить ею не смог. Немцем Штольц сделан сознательно: изображая апатию «как стихийную русскую черту», писатель не хотел ставить рядом с Обломовым русского в качестве образца энергии^[1]. Современники деятельному герою не поверили — А. П. Чехов писал, что Штольц не внушает ему никакого доверия. По наблюдению литературоведа П. Н. Долженкова, попытка соединить в «русском немце» западную деловитость и русскую душевность обернулась творческой неудачей^[10]. Роман называет болезнь, но не показывает выздоровления.

Второе истолкование исходит из того, что Обломов не просто ленив: он отказывается от деятельности сознательно и свой отказ обосновывает. Услышав от Штольца слово «обломовщина», он отвечает встречным вопросом — разве не того же самого добиваются в конце концов все? «Да цель всей вашей беготни, страстей, войн, торговли и политики разве не выделка покоя, не стремление к этому идеалу утраченного рая?» На прямой вопрос героя, когда же наконец жить и ради чего мучиться весь век, Штольц отвечает формулой чистой самоцельности: трудиться нужно ради самого труда, ибо труд и есть образ, содержание и цель жизни. Такой ответ Обломов отвергает: суета, по его мысли, дробит и рассыпает человека на части. Долженков видит здесь положительное содержание: идеал Обломова — цельность и полнота жизни души, а всякое дело эту цельность нарушает, потому что задействует лишь часть человека^[10].

Покой Обломова не равен безразличию. В споре с литератором Пенкиным, который сводит задачу словесности к обличению общественных пороков и требует исторгать их носителей из гражданской среды, обычно неподвижный герой поднимается с дивана: «Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то?» Исключить человека из общества, говорит Обломов, — значит забыть, что и в самом падшем сохраняется высшее начало. Спор, впрочем, заканчивается по-обломовски: герой умолкает, зевает и ложится обратно^[11].

Наиболее последовательно оправдал обломовский покой Пришвин. В дневнике 1921 года он записал, что никакая «положительная» деятельность в России не выдерживает критики Обломова, потому что его покой таит в себе «запрос на высшую ценность, на такую деятельность, из-за которой стоило бы лишиться покоя», и сравнил это с толстовским «неделанием». Комментируя эту запись, М. А. Кучерская замечает, что высшей ценностью для Обломова оказываются не лень и бездеятельность, а покой и воля, и сопоставляет этот идеал с созерцательным отношением к миру, которое И. А. Бунин в рассказе «Сны Чанга» связывал с учением Лао-цзы^[12].

Оправдание покоя определило и восприятие романа на рубеже XIX—XX веков: Айхенвальд увидел в Обломовке тихую идиллию оседлой жизни^[13], Мережковский — декорации для буколической идиллии в духе Феокрита^[14]. В 1970-е годы оправдание вернулось: Ю. М. Лощиц в книге «Гончаров», вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей», назвал Обломовку самой беззащитной идиллией, «которая когда-либо грезилась человеку»^[15], а фильм Н. С. Михалкова «Несколько дней из жизни И. И. Обломова» (1979) закрепил сочувственный образ героя^[16]. В дискуссии «Настоящий Гончаров», проведённой журналом «Знамя» к двухсотлетию писателя, обломовский идеал сопоставлен уже с дауншифтингом — сознательным отказом от карьерной гонки^[12].

Симметрию двух прочтений выразила формула, ходившая в эмиграции: Россию погубили два Ильича — Илья Ильич Обломов и Владимир Ильич Ленин. В ней бездеятельность и лихорадочная активность уравнены по своим последствиям^[12]. Ни одной из сторон роман окончательного перевеса не даёт.

Третий вопрос — русская это черта или человеческая — разделил критиков сразу. Добролюбов назвал Обломова «коренным народным нашим типом» и поставил его последним в ряду «лишних людей»: Онегина, Печорина, Бельтова из романа А. И. Герцена и тургеневского Рудина^[5]. Возражал ему сам Герцен: Онегины и Печорины, писал он, были правдивыми выразителями скорби и разорванности тогдашней русской жизни; их время прошло, настоящий лишний человек — именно Обломов, и общественное мнение, прежде сочувствовавшее таким героям, потому что узнавало в них собственные страдания, от Обломовых отвернётся^[17].

Линия «национального» прочтения оказалась долгой. В. С. Соловьёв в «Трёх речах в память Достоевского» писал, что сила художественного обобщения позволила Гончарову создать «всероссийский тип», равного которому по широте нет ни у одного русского писателя^[18], а слова Тургенева, приведённые Гончаровым в «Необыкновенной истории», — «Пока останется хоть один русский, — до тех пор будут помнить Обломова» — стали общим местом^[19]. Литературовед и психолог Д. Н. Овсянико-Куликовский считал обломовщину национальной русской болезнью и призывал искать её основу глубже, чем крепостное право. Философ Н. О. Лосский в книге «Характер русского народа» перевернул оценку: обломовщина, по его мысли, — оборотная сторона высоких свойств русского человека, стремления к полному совершенству и обострённого чутья на несовершенство действительности, а потому распространена во всех слоях народа^[20]. Уже в конце XX века Е. А. Краснощёкова связала обломовщину с чертами русского менталитета — несамостоятельностью и привычкой вверять главенство над собой некоему авторитету^[16][21].

Противоположную линию открыл Дружинин, напечатавший свой разбор в «Библиотеке для чтения» в конце того же 1859 года. Если для Добролюбова Илья Ильич противен своей ничтожностью, то для Дружинина он любезен и дорог: это чудак с детским сознанием, мирно укрывшийся от столкновений с практической жизнью и не желающий менять нравственную дремоту на мир тревог и волнений^[22]. Из того, что обломовщина развилась в России с необыкновенной силой, писал критик, вовсе не следует, будто она принадлежит одной России: родные братья Ильи Ильича рассеяны по всему свету. Больше того, Дружинин считал такой тип нужным: «нехорошо той земле, где нет добрых и неспособных на зло чудаков вроде Обломова»^[23]. Разницу подходов точно описал М. В. Отрадин: Добролюбов, вскрывая социальную суть обломовщины, отвлекался от конкретного Ильи Ильича, а Дружинин, рассуждая об Обломовых всех времён и земель, отвлекался от конкретных вопросов русской жизни^[19].

Соединить оба взгляда попытался Д. И. Писарев: общечеловеческий интерес, писал он, согласован в романе с народным и современным. Апатия Обломова, по Писареву, родственна байронизму — в обоих случаях в основе лежит сомнение в главных ценностях бытия, — но байронизм есть болезнь сильных людей, полная мрачного отчаяния, а обломовщина — апатия мирная и покорная, без стремления выйти из бездействия. Самих Обломовых критик относил к жалким, но неизбежным явлениям переходной эпохи: они «стоят на рубеже двух жизней: старорусской и европейской, и не могут шагнуть решительно из одной в другую»^[24].

Наиболее внятно общечеловеческое прочтение сформулировал П. А. Кропоткин в лекциях о русской литературе, изданных по-русски в 1907 году. «Обломов», по его словам, роман глубоко национальный, настолько национальный, что вполне оценить его может лишь русский, — но при этом он имеет и общемировой характер, «так как в нём изображён тип почти столь же общечеловеческий, как Гамлет или Дон Кихот». В ряду важнейших русских книг второй половины века Кропоткин поставил его рядом с «Отцами и детьми», «Войной и миром» и «Воскресением»^[25].

Спор о смысле романа не завершился ни в XIX, ни в XX веке, и эта незавершённость сама стала частью его репутации. Л. Н. Толстой сразу назвал «Обломова» «капитальнейшей вещью, какой давно, давно не было»; Ф. М. Достоевский, резко отзывавшийся о герое, тем не менее ставил роман в один ряд с «Мёртвыми душами», «Дворянским гнездом» и «Войной и миром». Обозрев полвека откликов, М. В. Отрадин заметил, что «Обломова» неоднократно переводили в разряд истории литературы, а он всякий раз возвращался, обнаруживая новые точки соприкосновения с современностью^[19].

Само слово «обломовщина» вышло за пределы литературы и стало понятием общественной мысли; сам Гончаров писал его с прописной буквы, подчёркивая, что речь идёт о явлении, а не о свойстве отдельного характера. В. И. Даль включил его в «Толковый словарь живого великорусского языка» с прямым указанием на источник и с толкованием, сводившим обломовщину к косности, равнодушию к общим делам и привычке ожидать всего от других^[26]. Понятие оказалось шире одного героя: обломовщину находили в тургеневском господине N. из «Аси», в «небокоптителях» М. Е. Салтыкова-Щедрина, в Лаевском из чеховской «Дуэли»^[27]. В ряду культурных обобщений обломовщина встала рядом с донкихотством, донжуанством и гамлетизмом^[16]. Предсказал это ещё Писарев: слово, писал он в 1859 году, не умрёт в литературе, а из литературы проникнет в язык и войдёт во всеобщее употребление^[24].

В. К. Кантор в статье «Долгий навык ко сну» («Вопросы литературы», 1989) объяснял колебания в оценках романа сменой общественных настроений: на рубеже XIX—XX веков, когда от капитализирующейся России искали убежища в патриархальном прошлом, иронические интонации вытеснялись из описания Обломовки. Сам он полагал, что современники не расслышали в романе предостережения и что его подлинная актуальность открылась лишь спустя столетие — после революции, войн и десятилетий застоя^[28].

⚠️Подсказка для ЕГЭ/ОГЭ

Роман «Обломов» (1859) ставит три главных вопроса:

1. Социальный: откуда взялась обломовщина? Добролюбов («Что такое обломовщина?», 1859): апатия героя порождена крепостным правом, барство и рабство держатся друг на друге; «в каждом из нас сидит значительная часть Обломова»; слабое место прочтения — неубедительный Штольц.

2. Философский: что такое подлинная жизнь? Обломов предпочитает покой сознательно: цель всякой суеты — всё равно покой; Пришвин видел в этом «запрос на высшую ценность», Лощиц и фильм Михалкова (1979) закрепили сочувственный взгляд на героя.

3. Национальное или общечеловеческое? Добролюбов и Соловьёв: Обломов — «коренной народный», «всероссийский» тип; Дружинин, Писарев и Кропоткин: братья Обломова рассеяны по всему свету, герой сопоставим с Гамлетом и Дон Кихотом.

Позиция автора: Гончаров ставит диагноз, но приговора не выносит — поэтому возможны противоположные прочтения.

Значение: слово «обломовщина» вошло в язык (словарь Даля) и встало в ряд с гамлетизмом и донкихотством.

Систематизация: «позиция автора → общественный смысл (Добролюбов, Ленин) → философский смысл (покой против труда, Пришвин) → национальное и общечеловеческое (Дружинин, Кропоткин) → значение (обломовщина как понятие)».