Дворянское гнездо

П. Анненков воспринял роман как точную и глубокую картину нравов образованного русского общества, увидев в нём галерею «настоящих типов» послегоголевской эпохи. Критик подчёркивал, что Тургенев не просто изображает быт, но раскрывает «болезнь общества» через частные судьбы героев. Особое внимание Анненков уделил Лизе Калитиной, сопоставив её с пушкинской Татьяной, но подчеркнув принципиальное различие: если Татьяна сосредоточена на «истории своей любви», то Лиза разочаровывается в «бедности и тщете» всего, что её прежде занимало^[2][3]. Анненков одним из первых отметил, что религиозность Лизы нуждается в дополнительном обосновании: именно после его замечания Тургенев вставил в роман целую главу о детстве и воспитании героини, выясняющую, как сложился её характер. По свидетельству М. М. Ковалевского, Тургенев говорил: «Анненкову я обязан тем, что вставил в „Дворянское гнездо“ целую главу, выясняющую, как сложился характер Лизы. Анненков убедил меня, что без этого исход моего романа остаётся непонятным».

В судьбах Лизы и Лаврецкого Анненков увидел не только личную драму, но и показатель «болезни общества». Особое внимание критик уделил анализу Варвары Павловны и причинам крушения брака Лаврецкого: он полагал, что герой сам «вывел её на сцену действия, открыл ей арену для подвигов», и потому «своевременно получил узаконенную плату». Вместо того чтобы удержать жену через нравственное влияние, Лаврецкий «сидит у себя в кабинете и страстно, лихорадочно, неусыпно учится» — и это, по Анненкову, характеристическая черта всего поколения, «плавание в море науки без компаса, без пристани в виду». Анненков также отметил, что Лиза «никогда не выражается полною и определённою мыслью, но вся состоит только из побуждений, предчувствий и намёков», и эта недосказанность составляет её художественное обаяние^[2][3].

Критик считал, что Тургенев в своём романе завершает «борьбу славянофильства и западничества», показывая «победу жизни над теориями». В статье, напечатанной в журнале «Русское слово», Григорьев развивал свою концепцию «органической критики», согласно которой искусство должно вырастать из «почвы» — органического начала народной жизни^[4]. Для него «Дворянское гнездо» стало апофеозом «смирения перед почвою, перед действительностью»: именно в тургеневском Лаврецком критик увидел первый положительный тип в русской литературе. Если пушкинский Белкин, по Григорьеву, был типом «отрицательным» — результатом влечения Пушкина «к своей собственной почве», но ещё не обретшим положительного идеала, — то Лаврецкий завершает этот процесс, воплощая «положительное смирение» перед органическими законами жизни^[5].

Григорьев сопоставлял Лаврецкого с героем повести Станкевича «Идеалист», видя в тургеневском герое гармоническое воплощение того, что у его предшественника оставалось лишь «пленной мысли раздраженьем». Более того, критик считал, что в Лаврецком «повторился белкинский процесс пушкинской натуры» — переход от «запуганности» к положительному смирению. Для Григорьева Тургенев — «наследник» Пушкина в современной литературе, а его творчество — «анализ целой нашей эпохи со множеством её процессов». Критик подчёркивал, что, хотя Островский и Толстой «каждый в своём роде — сильнее Тургенева», они «одностороннее», тогда как Тургенев отзывается на все «веяния» времени. В этом Григорьев видел «великое историческое значение писателя»^[5].

Д. Писарев оценил «Дворянское гнездо» как «самое стройное и законченное» произведение Тургенева. По его мнению, в романе выражено «знание русской жизни, и притом знание не книжное, а опытное, вынесенное из действительности, очищенное и осмысленное силою таланта и размышления». Писарев подчёркивал самобытность Тургенева в создании истинно русских типов и особо выделял Лаврецкого, который «не отступает от борьбы, пока можно бороться, и умеет покоряться молча, с мужественным достоинством, там, где нет другого исхода»^[6].

Н. Добролюбов написал, что Тургенев «умел поставить Лаврецкого так, что над ним неловко иронизировать», несмотря на его принадлежность к «бездельным типам». Драматизм положения героя критик видел «не в борьбе с собственным бессилием, а в столкновении с такими понятиями и нравами, с которыми борьба действительно должна устрашить даже энергического и смелого человека»^[7]. По Добролюбову, Лаврецкий — жертва «целого огромного отдела понятий, заправляющих нашей жизнью», и в его судьбе есть «что-то законно-трагическое, а не призрачное». В целом критик воспринимал героев романа как типы, сходящие со сцены, на смену которым должны прийти новые люди^[8].

Роман стал причиной серьёзной размолвки между Тургеневым и Гончаровым. Д. В. Григорович, в числе прочих современников, вспоминает: