Восстание 1877 года в Чечне и Дагестане

После сдачи имама Шамиля в 1859 году сопротивление горского населения российской власти на Северо-Восточном Кавказе не прекратилось, но приобрело локальный, разрозненный характер: между 1859 и 1877 годами в одной только Дагестанской области было зафиксировано около 18 отдельных выступлений против российской администрации. Крупнейшими из них стали волнения андийцев в 1860—1861 годах, движение сельских общин Ункратля под предводительством Каракуль-Магомы в 1861—1862 годах, восстание в Закатальском округе в 1863 году, волнения в Кайтаго-Табасаранском и Аварском округах в 1866—1867 годах, а также повторное восстание ункратлинцев в 1871 году^[8]. Поводами к этим выступлениям служили изменения в системе управления краем, рост налогов, переселение горцев на равнину и слухи о готовящемся обращении горцев в казачье сословие^[9].

В Чечне в первые десятилетия после окончания Кавказской войны российская администрация проводила политику массового переселения горцев из труднодоступных горных районов на равнину с одновременной концентрацией населения в крупных селениях; при этом власти стремились к тому, чтобы переселённое население оказалось отрезано от гор линиями казачьих станиц и укреплений^[10]. Начальник Терской области М. Т. Лорис-Меликов объяснял смысл этой меры тем, что консолидированное на равнине население, отрезанное новыми станицами от гор, «не осмелилось бы более грозить восстанием»^[11]. Переселения нередко проводились в принудительном порядке; так, недовольство ими стало одной из причин восстаний 1858—1861 годов в Назрановском обществе, у беноевцев и на Аргуне, после подавления которых значительная часть населения была выселена на плоскость или административно выслана во внутренние губернии России^[12]. В 1860-х — 1870-х годах были законодательно ограничены возможности свободного передвижения горцев внутри Терской области: были введены наказания за самовольную отлучку от постоянного места жительства на расстояние более 30 вёрст, а переселение из одного селения в другое требовало согласия обеих сельских общин^[13]. Земельная политика военно-народного управления также затрагивала интересы горского населения: значительная часть земель, прежде всего плоскостных, отходила под казачьи станицы, укрепления и наделы, жаловавшиеся представителям привилегированных сословий и колонистам, тогда как наделение землёй самих горцев производилось на менее выгодных условиях^[14].

Земельный вопрос имел и более широкую предысторию: ещё после окончания Кавказской войны российские власти реализовали программу, приведшую к депортации во внутренние области Османской империи примерно одной пятой чеченского населения и многократному сокращению земельного фонда, остававшегося в распоряжении оставшихся жителей^[15]. Казачья колонизация чеченских земель продолжалась вплоть до 1860-х годов уже после официального завершения Кавказской войны; в 1872 году распоряжением властей казакам было запрещено переселяться из так называемых «передовых» станиц, которые должны были служить преградой для выхода чеченцев из тесных горных ущелий на равнину^[16].

Определённую роль в подготовке восстания сыграл и религиозный фактор. После разгрома имамата Шамиля российские власти с настороженностью относились к суфийским братствам, действовавшим на Северном Кавказе, не всегда различая пацифистское направление, связанное с именем шейха братства Кадирия Кунта-Хаджи, и более радикальные течения^[17]. Арест Кунта-Хаджи в начале января 1864 года и его высылка в Новгородскую губернию вызвали открытое восстание его последователей в селении Шали, закончившееся вооружённым столкновением («кинжальный бой»), в котором погибло, по разным сведениям, от 164 до более чем 400 человек^[18]. Последующие карательные меры против приверженцев Кунта-Хаджи вызвали рост недовольства среди населения и стали одной из причин цепи локальных бунтов середины 1860-х годов^[18]. Проповедь зикризма в юго-восточных районах Чечни в 1866 году продолжил мулла Абдурахман Ибрагимов, за короткое время вовлёкший в свои ряды значительную часть местного населения, однако в декабре того же года был арестован^[19].

Причины восстания 1877 года были предметом обсуждения уже у современников событий и остаются дискуссионными в историографии. Р. М. Магомедов, проводивший в 1930-х годах анкетные опросы среди ещё живых участников восстания, охарактеризовал положение горского населения Дагестана в 1860—1870-х годах как «двойной гнёт»: «постоянные, непосильные подати, повинности, налоги, расхищение общественных земель и пастбищ, приведшее, в конце концов, к росту числа безземельных горцев, деградация хозяйства и нищета населения — вот что заставило горцев поднять оружие против русского царизма»^[20]. В собранных им анкетных материалах непосредственные участники движения указывали на произвол местной администрации, безучастность чиновников к нуждам голодающих селений, ростовщическую практику при выдаче ссуд и произвол сборщиков податей^[3]. Один из опрошенных, рядовой участник восстания из селения Мугатыр Гаджи Гасан Аскеров, называл в числе причин выступления вытеснение горцев вглубь гор при вводе российских войск в Нагорный Дагестан, замену норм шариата местными адатами и рост податей в пользу бекского сословия^[3]. По заключению Р. М. Магомедова, не видя перспектив улучшения своего положения, горское население, «выждав благоприятный момент» начала русско-турецкой войны, попыталось освободиться от существовавшего порядка управления^[21].

М. М. Гасанов выделил применительно к событиям 1877 года комплекс причин: социально-экономическое положение Дагестана к описываемому периоду, ликвидацию ханской власти, военную и хозяйственную колонизацию края, положение зависимых сословий, выселение части горцев с Кавказа, введение системы военно-народного управления, рост налогов и повинностей, проникновение капиталистических отношений и различное отношение социальных групп населения к политике администрации^[3]. Схожим образом писал П. И. Ковалевский, указывавший, что раздражение горского населения питалось «грубым и наглым отношением русской администрации в Дагестане», и заключавший словами «что посеешь, то и пожнёшь»^[22]; тот же автор признавал, что российская сторона «не сделала ничего», чтобы приобщить горское население к «культуре, просвещению и образованию»^[23].

Современником описываемых событий, впоследствии высланным за подозрение в сочувствии восстанию в Тамбовскую губернию, был Гасан Алкадари. В сочинении «Диван ал-Мамнуы», написанном на арабском языке в традиционной восточной форме, он называл главной причиной выступления свободолюбивую традицию горцев и их нежелание находиться под властью иного народа, а снисходительное отношение российской администрации к горцам, по его оценке, было истолковано частью населения как проявление слабости власти^[24].

Агитацию против российской администрации среди чеченцев нередко вели и выходцы из соседнего Дагестана. Мулла Хаджи-Магома Магомаев, уроженец Дагестана, приписанный к аулу Курчалой, с начала 1870-х годов под предлогом визитов к родственникам в Дагестанской области вёл среди чеченцев агитацию против российской администрации^[24]. Начиная с лета 1874 года окружные начальники и горцы неоднократно сообщали командующему войсками М. Т. Лорис-Меликову об участии духовных лиц соседних дагестанских обществ в подстрекательстве чеченцев к беспорядкам; наиболее заметное недовольство администрацией отмечалось в районах Ичкерии, граничащих с Дагестаном^[24].

Наряду с внутренними факторами историография традиционно указывает на роль внешнеполитической обстановки: ещё до начала боевых действий в Дагестане и Чечне действовало несколько агентов из числа выходцев с Северного Кавказа, эмигрировавших ранее в Османскую империю и направленных, по сведениям источников, для подготовки восстания^[1]. Подобная деятельность отслеживалась российскими властями заблаговременно: в октябре 1868 года Кавказское горское управление предписало установить «строжайшее наблюдение» за прибывшим в Терскую область подданым Турции Ибрагимом Осией Ракуб-Ибрагим-Оглы, заподозренным в сборе сведений о расположении войск и «возбуждении волнений среди кавказских мусульман»^[25], а российский консул в Эрзеруме сообщал в 1870 году, что эмигрировавшие в Турцию горцы по заданию местного паши вели среди населения Терской и Дагестанской областей пропаганду, склоняя горцев к восстанию и переселению в Турцию и уверяя в скором объявлении Портой войны России^[26]. Начальник Дагестанской области генерал-адъютант Л. И. Меликов ещё в 1871 году предупреждал, что при первом же значительном военном успехе турецких войск существовавшее среди горцев «сочувственное брожение умов» способно перерасти в открытое восстание^[27], а в марте 1876 года в Андийском округе властями был раскрыт заговор офицеров милиции, сотрудников военно-народного управления и представителей духовенства, рассчитывавших выступить против российской власти в случае турецкого вторжения^[27]. Летом 1876 года жандармское и полицейское управления Терской и Ставропольской губерний сообщали о деятельности среди ногайцев турецких эмиссаров и мулл из числа кавказских мухаджиров, собиравших пожертвования на «священную войну» и склонявших горскую молодёжь к участию в боевых действиях на стороне турок^[28]. В Нагорном Дагестане, Чечне и Ингушетии распространялись письма, приписывавшиеся ставшему генералом османской армии сыну Шамиля Гази-Мухаммаду, в которых содержался призыв к населению подняться на защиту веры и обещание военной поддержки со стороны Турции^[1][29]. Подлинность этих писем ставилась под сомнение уже современниками: очевидец событий Хайдарбек Геничутлинский вовсе не упоминает о письмах от имени Гази-Мухаммада, а исследователь восстания Гасан Гузунов писал о «письме, мнимом или истинном», распространявшемся среди населения^[3]. Т. М. Айтберов высказывал предположение, что эти послания были плодом изустного творчества самих дагестанцев и чеченцев, стремившихся впоследствии переложить ответственность на внешнее подстрекательство^[3].

В историографии сложилось представление, что ни один из факторов не может рассматриваться в отрыве от другого. Ахмед Цаликов писал, что «горцы понимали, что без внешних осложнений борьба с Россией безнадёжна, и воспользовались первыми серьёзными осложнениями»^[30]; при этом отсутствие реальной военной помощи со стороны Турции не означало, что горцы не пытались использовать любую, даже потенциальную поддержку, поскольку само её наличие имело для восставших моральное значение^[31]. По оценке А. М. Магомеддадаева и З. М. Амировой, решающую роль в событиях 1877 года сыграли внутренние причины — колониальная политика администрации и налоговый гнёт, тогда как турецкий фактор послужил лишь поводом и катализатором уже назревшего недовольства^[3].

Наряду с перечисленными факторами историки Чечни указывают на раскол внутри самого чеченского общества 1860—1870-х годов по вопросу о путях его дальнейшего развития. Часть общества, связанная с новыми, тесно сотрудничавшими с российской администрацией сословными группами — офицерством, купечеством, старшинами и низшими чинами управления, — выступала за дальнейшую интеграцию в состав Российской империи, полагая, что обеспечиваемая ею стабильность ускорит национальное развитие^[32]. Противоположная точка зрения связывала сохранение традиционного уклада исключительно с дальнейшей исламизацией чеченского общества и освобождением от власти российского императора^[33]. При этом принадлежность к суфийскому тарикату не была жёстко связана с политической позицией: не все противники российской власти в Чечне признавали своим устазом Кунта-Хаджи, так же как не все сторонники сохранения российской власти являлись приверженцами накшбандийского тариката^[33].

Двойственность оценки восстания была свойственна уже современникам событий: командующий войсками Дагестанской области именовал происходившее «национально-освободительным движением», тогда как командующий войсками Терской области называл его «мятежом»^[34].

Организационную сеть для подготовки восстания в тылу Кавказской армии на протяжении 1876—1877 годов создавал находившийся на османской службе сын Шамиля, генерал-лейтенант османской армии Гази-Мухаммад. Пользуясь тем, что паломники-хаджи, следовавшие в Дагестан из Мекки через Константинополь, лично инструктировались им осенью 1876 — весной 1877 года, Гази-Мухаммад добился появления во всех крупных аулах Дагестанской области сети доверенных лиц и протурецких пропагандистов, впоследствии использованной для ведения психологической войны^[77]. По оценке исследователей, действия турецких эмиссаров соответствовали классическому определению пропаганды как внедрения в общественное сознание политических взглядов и идей с целью активизации массовой практической деятельности^[77].

Одним из документированных случаев подобной агитации является более ранняя миссия чеченского мухаджира Абдул Керима, служившего в Турции переводчиком по делам мухаджиров при Эмин-паше: весной 1870 года он получил задание пересечь границу и оповестить горские общества Терской области о требовании Порты выступить против России в обмен на немедленную военную помощь^[78]. Среди чеченцев распространялся и слух о том, что участники восстания будут навсегда освобождены от податей и получат землю в Османской империи, тогда как уклонившиеся от участия будут обращены в рабство^[78].

На всём протяжении описанных выше событий активность мятежников напрямую зависела от хода боевых действий на Кавказско-Малоазиатском театре русско-турецкой войны. Наступившее в июне 1877 года затишье в Дагестане объяснялось успехами русских войск в Малой Азии; как отмечал Л. И. Меликов, «судьба восстания… зависела не столько от внутренней силы его, сколько от самого хода борьбы нашей с турками»^[79]. Напротив, в июле — августе 1877 года ход боевых действий на Кавказском фронте складывался для российской армии неудачно: турки разблокировали Карс, не удался штурм Зивинских высот, войска отступили от Ески-Загры и Арпачая. Это укрепило среди горцев уверенность в неизбежном поражении русских войск и спровоцировало новую волну протурецкой пропаганды, а также распространение слухов о вторжении османских армий в Закавказье через Владикавказ и по берегу Каспийского моря^[79]. В ходе восстания повстанцы прибегали к собственным приёмам психологического воздействия на войска и население, включая публичные казни пленных, распространение ложных сведений об успехах турецких войск и о взятии российских укреплений, а также угрозы разорения аулов, сохранивших покорность русским властям^[80]. Осенью 1877 года старейшины аула Цудахар инсценировали покорность российским войскам, чтобы заманить правительственный отряд в засаду в узком ущелье; манёвр был своевременно раскрыт, и наступление на аул было отменено^[81].

Российское командование, в свою очередь, использовало для умиротворения области меры информационно-психологического воздействия, направленные на разгром организационных центров восстания и сужение его социальной базы^[81]. Значимую роль в подавлении мятежа сыграло формирование временных милицейских дружин из представителей этнических и религиозных групп, традиционно враждебных восставшим горцам, — тушин и кахетинцев Телавского уезда, дербентских мусульман-шиитов, армян Нухинского уезда^[82], а также возложение на горские общины материальной ответственности за ущерб, причинённый действиями мятежников^[82]. Поражения повстанцев и разгром османских армий в Малой Азии в октябре — ноябре 1877 года стали основной причиной перехода горской милиции и старшин на сторону российской власти, а также массовой выдачи зачинщиков восстания. Убедившись в неспособности турок и их сторонников обеспечить стабильность на захваченных территориях, часть дагестанского общества выразила заинтересованность в восстановлении прежнего порядка управления: в частности, жители Даргинского округа обратились к генерал-майору А. М. Смекалову с просьбой восстановить военно-народное управление^[82].

Одновременно с восстанием в горной части Чечни значительная часть населения области была привлечена к военной службе на Кавказском фронте против турецкой армии, что исследователи рассматривают как ещё одно проявление раскола чеченского общества^[83]. Привлечение горцев Северного Кавказа к российской военной службе имело давнюю традицию, восходящую к XVI веку; в XIX веке горцы за жалованье и по набору привлекались для службы в иррегулярную милицию, офицерами которой могли быть как выходцы из казачества, так и представители горской знати^[84]. Ещё до начала войны, осенью 1876 года, кавказские власти сформировали Терско-Горский конно-иррегулярный полк численностью 504 человека, набранных поровну из ингушей и осетин; всадники этого полка получали жалованье, но выступали в поход на собственных лошадях, в собственном обмундировании и с личным оружием, получая от армии лишь винтовки Бердана и патроны^[84]. Всего в 1877—1878 годах на военную службу было привлечено 6731 горец из Терской области, 2545 — из Кубанской и 10 576 — из Дагестанской, при этом командный состав формировался преимущественно из князей, беков и состоятельных узденей, а рядовой — главным образом из малоимущего населения^[84].

15 (27) января 1877 года было объявлено о формировании Чеченского конно-иррегулярного полка; к середине февраля в него было зачислено около 600 человек из Грозненского, Аргунского, Веденского и Хасав-Юртовского округов, а набор всадников в полк, по штату шестисотенный, но фактически насчитывавший около 800 человек, был завершён к 15 (27) февраля 1877 года^[85][86]. Первым командиром полка стал терский казачий офицер, войсковой старшина Акимов; его вскоре сменил полковник Магомет Безоруков, кабардинец по происхождению, а после смерти последнего от болезни полк возглавил чеченский офицер полковник Орцу (Арцу) Чермоев, впоследствии произведённый в генерал-майоры^[87]. Первой сотней полка командовал ротмистр Умалат Лаудаев, автор опубликованной в 1872 году этнографической работы «Чеченское племя»; второй — корнет Булат Яндаров, третьей — поручик Магомет Мустафинов, четвёртой — поручик Адиль-Гирей Алхазов, пятой — подпоручик Хату Мамаев, приходившийся родным братом участнику восстания Гаты-Хаджи, шестой — Керим Чопанов^[86][88]. Помимо чеченцев, в полку служили русские, немцы, ингуши, осетины и горские евреи^[87].

Кавказский фронт русско-турецкой войны считался второстепенным по отношению к Балканскому: перед российскими войсками ставилась задача взятия крепостей Карс и Эрзурум, тогда как турецкое командование рассчитывало на возбуждение антироссийских выступлений горских народов Кавказа^[89]. Действующим корпусом, которому предстояло сражаться на фронте протяжённостью 350 км, командовал бывший начальник Терской области граф М. Т. Лорис-Меликов^[90]. Чеченский полк прибыл на театр военных действий к 28 мая (9 июня) 1877 года и в дальнейшем действовал совместно с дагестанскими, Кубано-Горским и Кабардино-Кумыкским иррегулярными полками, императорским конвоем и Кавказской казачьей бригадой, приняв участие в боях за Бегли-Ахмет, Зивин, Аладжадач, Карс и Эрзурум^[91]. При Авлияр-Аладжинском сражении полк оказался в числе первых частей, ворвавшихся на Базарджикские высоты, и понёс в этом бою значительные потери — до четверти личного состава^[92]. По оценке генерала М. И. Драгомирова, всадники Чеченского полка являлись «величайшими специалистами в деле употребления холодного оружия» в составе российской армии^[93]. По ходатайству великого князя Михаила Николаевича Чеченский конно-иррегулярный полк императорским указом от 6 (18) января 1879 года был награждён почётным знаменем, а его воины получили знаки отличия на головные уборы с надписью «За отличие в Турецкую войну»^[93][94].

В рядах российской армии в ходе этой войны отличился уроженец селения Старые Атаги Эрисхан Алиев, впоследствии дослужившийся до генеральского чина; в 1876 году он окончил Константиновское артиллерийское училище, а с началом войны получил назначение в действующую армию и отличился в сражениях на Шипкинских высотах и под Плевной, к 23 годам получив ордена Святого Станислава и Святой Анны 3-й степени^[95].

Одновременное участие значительной части чеченцев в войне против Турции на Кавказском фронте и вооружённое выступление против российской власти в самой Чечне расценивается исследователями как проявление раскола и расслоения чеченского общества, прежде объединённого многолетней борьбой против продвижения Российской империи на Кавказ^[96].

Для подавления восстания правительственное командование сосредоточило в Дагестане и Чечне до 25 тыс. регулярных войск, усиленных отрядами казаков и горской конной и пешей милиции^[97]. По окончании военных действий над руководителями и наиболее активными участниками восстания были учреждены военно-полевые суды в Грозном, Гунибе и Дербенте, работавшие в течение нескольких месяцев^[98].

Быстроте подавления восстания способствовало и военно-техническое превосходство правительственных войск: повстанцы были вооружены, за немногими исключениями, устаревшими кремнёвыми ружьями, тогда как правительственные войска располагали, наряду с винтовками разных систем — Бердана, Крнка и Карле, — разрывными артиллерийскими снарядами, ракетами и камнемётными фугасами^[99].

К операциям против повстанцев в Чечне привлекались, помимо регулярных войск, отряды так называемых «охотников», получавших постоянное жалованье; за каждого убитого или пойманного в лесу человека властями выплачивалось вознаграждение в 25 руб., а награды за поимку или уничтожение самого Алибека-Хаджи исчислялись несколькими тыс. руб.^[47]. Начальник Терской области А. П. Свистунов в одном из приказов требовал: «Только без сожаления косите всё, бейте, вешайте беспощадно»^[100].

Суд над руководителями чеченского восстания состоялся в Грозном 4 (16) марта 1878—6 (18) марта 1878 года. Согласно приговору, 11 подсудимых, в том числе Алибек-Хаджи Алдамов и Ума Дуев, были приговорены к смертной казни через повешение; казнь была приведена в исполнение 9 (21) марта 1878 года^[101][102]. Впоследствии были захвачены и казнены ещё двое руководителей движения, доведя общее число казнённых в Чечне до 13 человек^[103].

На вопрос суда о признании вины перед российским законом Алибек-Хаджи от имени своих соратников ответил, что они считают себя виновными лишь перед Богом и чеченским народом за то, что не сумели восстановить законы шариата и свободу^[104]. Осуждённым предлагалось подать прошение о помиловании на имя императора, однако они отказались; часть приговорённых к длительным срокам была впоследствии амнистирована императором Александром III^[104]. Один из офицеров, руководивших подавлением восстания и присутствовавших на казни, отмечал, что его поразило спокойствие, с которым осуждённые принимали смерть^[104].

В Дагестане массовая казнь руководителей восстания состоялась 27 декабря 1877 (8 января 1878) года в местности Салануб близ Гунибской горы, где были повешены 14 человек, в том числе имам Мухаммад-Хаджи, шейх Абдулла-Хаджи Согратлинский и Ника-Кади Цудахарский^[105]; ещё один из руководителей восстания, Хитинавас Гоцатлинский, был казнён позднее в Темир-Хан-Шуринской крепости^[106]. В Южном Дагестане в конце июля 1878 года в Дербенте были казнены восемь предводителей местного восстания, включая ахтынского хана Кази-Ахмед-бека^[106]. Документально подтверждённое число казнённых по итогам восстания составило 36 человек (13 в Чечне и 23 в Дагестане)^[107].

В историографии длительное время фигурировала значительно более высокая цифра — «до 300 казнённых», впервые появившаяся в монографии Р. М. Магомедова 1940 года и впоследствии воспроизводившаяся в специализированных и обобщающих трудах по истории Дагестана^{[108][98][109]}. Исследователь М. А. Мусаев, не обнаружив документального подтверждения этой цифры ни в российских, ни в грузинских архивах, высказал предположение, что она возникла в результате опечатки — вероятно, речь шла о 30, а не о 300 казнённых^[110].

Помимо казней, значительная часть участников восстания и члены их семей были подвергнуты административной высылке во внутренние губернии России. Высылка осуществлялась в несколько этапов и по двум основным маршрутам — водным, через Петровск и Астрахань, и сухопутным, через Владикавказ и Харьков^[111][7].

За участие в майских волнениях в Гумбете 23 июня (5 июля) 1877 года в административном порядке были высланы 391 человек; за участие в восстании в Дидо — 242 человека 9 (21) июля 1877 года и ещё 18 человек в начале августа^[7]. За лето 1877 года морским путём через Астрахань было выслано в общей сложности 651 человек, преимущественно из Гумбета и Дидо^[7].

Основная волна высылки была связана с подавлением восстания под руководством Мухаммад-Хаджи. С 3 (15) ноября 1877 года по середину января 1878 года из Темир-Хан-Шуры этапным порядком в Харьков было отправлено, по подсчётам, основанным на архивных документах Кавказского наместничества, 2731 человек, включая как одиночных «пленных мятежников», так и целые семьи^[7]. В январе 1879 года были высланы ещё 18 представителей привилегированного сословия, участвовавших в восстании^[7]. Летом 1879 года из Южного, Среднего и Западного Дагестана были дополнительно отправлены через Петровск и Дербент в Астрахань 1473 человека^[7]. Всего, по документам Кавказского наместничества, число сосланных за участие в движении под руководством Мухаммад-Хаджи достигло 4222 человек, а общее число высланных за участие во всех восстаниях 1877 года в Дагестанской области (в Гумбете, Дидо и в движении Мухаммад-Хаджи) составило 4873 человека^[7]. Эти данные близки к оценке дагестанских историков В. Г. Гаджиева и М. М. Гасанова, определявших общее число высланных из восьми округов Дагестанской области в 4875 человек^[67]. Современники событий приводили и существенно более высокие оценки: так, Абдуразак Согратлинский писал о примерно 17 тыс. взятых в плен и уведённых из родных мест мужчин, женщин и детей только из Согратля, Кумуха и Цудахара, а Исхак Урминский и Али Салтинский называли цифру в 30 750 высланных в Сибирь дагестанцев^[3]. Расхождение с архивными данными исследователи объясняют тем, что фольклорные и мемуарные источники нередко включали в число «уведённых» не только собственно ссыльных, но и убитых, арестованных и временно задержанных^[67].

Основная часть сосланных дагестанцев была первоначально направлена в казармы города Опочки Псковской губернии и селения Медведь Новгородской губернии^[7][112], что, по оценке современников, ввиду сурового климата было «равносильно смертному приговору»^[111]. Направленный для обследования положения высланных полковник Гельмерсон сообщал, что в первые месяцы ссылки среди горцев была высока смертность от тифа, воспаления лёгких и чахотки, и рекомендовал возвратить оставшихся в живых, преимущественно женщин, детей и стариков, на Кавказ^[112]. Летом 1879 года дополнительная партия ссыльных (около 1626 человек) была направлена в Саратовскую губернию, где для их поселения были образованы селения Кавказ (Аткарского уезда), Большой Дагестан и Малый Дагестан; незначительная часть была впоследствии распределена по Тульской, Калужской, Орловской, Тамбовской, Курской, Рязанской и Пензенской губерниям^[7]. Возвращение ссыльных на родину было разрешено манифестом, изданным вскоре после восшествия на престол Александра III в 1881 году, и было фактически осуществлено к 1883 году^[113][3]; при этом отдельные категории ссыльных, находившиеся в Саратовской губернии, получили право на возвращение лишь на седьмой год после начала ссылки^[3].

Отдельную высылку, не связанную напрямую с ходом боевых действий, но обусловленную общим подозрением в сочувствии восстанию, понесла часть духовной элиты Дагестана: в 1878 году были высланы, в частности, наиб Южного Табасарана Гасан-Эфенди Алкадари и суфийский шейх Сайфулла-кади Башларов^[111].

За участие в восстании 1877 года у жителей Беноя и Зандака были конфискованы все земли, а всего у горцев Северо-Восточного Кавказа было отобрано более 37 400 десятин земли^[51]. Уже в августе 1877 года были высланы первые 150 жителей селений Зандак и Даттых, а весной 1878 года из Терской области было выслано ещё 110 семей; свыше 500 чеченцев были приговорены к пожизненным каторжным работам^[114]. Одним из последствий восстания стало ужесточение военного характера управления Чечнёй и сохранение системы военных укреплений в горной части области: гарнизоны горных крепостей в первые годы после подавления восстания были увеличены, и лишь в середине 1880-х годов терские власти приступили к их частичному сокращению^[115]. В последующие десятилетия социальный протест чеченского крестьянства выражался преимущественно в форме абреческого движения, хотя терские власти вплоть до начала XX века систематически сообщали о подготовке новых восстаний в Чечне^[116].

Восстание 1877 года и его подавление имели значительные последствия для населения Дагестана и Чечни. По официальным данным, в одной только Дагестанской области в движении участвовало 11 642 двора из 13 140 имевшихся^[4]. В Нагорном Дагестане было сожжено и разрушено несколько сотен селений, уничтожение посевов и садов привело к голоду в первые годы после восстания^[98]. За участие в восстании на население Гунибского округа была наложена контрибуция в размере 3 руб. с каждого из 10 371 двора, что составило свыше 31 тыс. руб. на возмещение убытков казне и частным лицам^[3].

После подавления восстания российская администрация ограничила прежнюю систему общинного самоуправления и усилила надзор за мусульманским духовенством региона^[117]. По оценке исследователей, поражение движения 1877 года ознаменовало собой окончание периода вооружённого сопротивления российской власти на Северном Кавказе: попытка восстановить имамат и прежние ханские институты управления не увенчалась успехом, а ополчения горцев, организованные по образцу времён Шамиля, не смогли составить конкуренции регулярной российской армии^[98]. Одновременно ссылка значительной части горской элиты во внутренние губернии России способствовала установлению устойчивых связей между северокавказскими мусульманами и мусульманскими общинами Поволжья и Урала: образованные ссыльные, в частности, поддерживали контакты с тюркоязычной духовной элитой этих регионов, преподавали в местных медресе и мектебах, а после возвращения на родину нередко становились проводниками усвоенных в ссылке представлений^[118].

Восстание получило значительное отражение в устном народном творчестве и литературе горских народов. Последствия подавления восстания в селении Цудахар описывались в народной песне «Захват Цудахара»^[3].

Классик лезгинской поэзии Етим Эмин посвятил событиям 1877 года стихотворения «Бунту 1877 года» и «Где же?», в которых оплакивал разорение края и бегство жителей^[3].

Наиб Южного Табасарана Гасан-Эфенди Алкадари, сосланный за сочувствие восставшим, отразил обстоятельства ссылки в стихотворном письме к сыну^[3]. В память о казнённых в местности Саланиб руководителях восстания в 2001 году на месте казни был сооружён мемориал^[106].