Басни Эзопа

Аполлоний Тианский, философ I века н. э., сказал об Эзопе следующее:

У Эзопа, напротив, хватило ума, во-первых, не становиться в один ряд с вышеназванными сочинителями, но свернуть на собственную дорогу; во-вторых, подобно тем, кто в охотку угощается простою пищей, он из малого события выводит большое поучение и, закончив рассказ, добавляет «делай так» или «не делай так»; и, наконец, он более стихотворцев привержен правдолюбию, ибо те ради кажущейся достоверности насилуют собственные сочинения, а он предлагает нам вымысел — и это всякому очевидно, — а получается речь его истинной уже потому, что он её таковой не объявляет^[3].

Ещё раньше греческий историк Геродот вскользь упоминал, что «Эзоп, сочинитель басен» (Αἰσώπου τοῦ λογοποιοῦ) был рабом, жившим в Древней Греции в V веке до н. э.^[4]. У других авторов также встречаются упоминания об Эзопе. Так, Аристофан в своей комедии «Осы» изобразил главного героя Филоклеона человеком, который узнал о «нелепостях» Эзопа из разговоров на пирах. Платон в диалоге «Федон» писал, что Сократ коротал время в тюрьме, перекладывая на стихи некоторые из басен Эзопа, «которые он знал». Тем не менее по двум основным причинам — из-за того, что многочисленные морали в приписываемых Эзопу баснях противоречат друг другу, а также из-за расхождений в античных источниках о его жизни, — в современной науке принято считать, что Эзоп не был автором всех этих произведений^[5]. Вместо этого любую басню стремились приписать имени Эзопа, если отсутствовал иной известный литературный источник^[6].

В античную эпоху различные теоретики пытались отделить басню от других видов повествования. Согласно их взглядам, она должна быть краткой и безыскусной, вымышленной, полезной для жизни и правдоподобной^[7]. В баснях могут фигурировать говорящие животные и растения, хотя в некоторых из них взаимодействуют только люди. Как правило, басни начинались с контекстуального введения, за которым следовал сюжет, часто с подчёркнутой моралью в конце. Вводная часть нередко являлась необходимой для истолкования смысла произведения, как в случае с политическим подтекстом басен «Лягушки, просящие царя» и «Лягушки и Солнце».

Иногда названия, которые басни получили позднее, становились крылатыми, как в случае с баснями «Курица, несущая золотые яйца» или «Городская и полевая мыши». Более того, некоторые басни, например «Юноша и ласточка», по-видимому, были придуманы в качестве иллюстраций к уже существовавшим пословицам. Один из теоретиков дошёл до того, что определил басню как развёрнутую пословицу. В этом проявляется их этиологическая функция, объясняющая происхождение определённых явлений — например, почему муравей является скупым и вороватым существом или как черепаха обзавелась панцирем. Другие басни, также близкие к этой функции, представляют собой откровенные шутки, как в случае с басней «Старуха и лекарь», высмеивающей жадных врачей^[8].

Противоречия между баснями и существование альтернативных версий одного и того же сюжета, как в случае с басней «Дровосек и деревья», объясняются тем, что Эзопу приписывалось авторство всех произведений этого жанра. Некоторые сюжеты имеют ближневосточное происхождение или аналоги на Востоке. Согласно исследованиям, басни и пословицы в эзоповском стиле существовали в древнем Шумере и Аккаде ещё в III тысячелетии до н. э.^[9] В эзоповском корпусе и в индийской традиции, представленной буддийскими джатаками и индуистской «Панчатантрой», есть около десяти общих сюжетов, хотя они часто отличаются в деталях.

Редактор издательства Loeb Бен Э. Перри в своей книге «Бабрий и Федр» (1965 г.) занял категоричную позицию, утверждая следующее: «Насколько я могу судить, во всей греческой традиции нет ни одной басни, которая прямо или косвенно восходила бы к индийскому источнику. Однако многие басни или сказочные мотивы, впервые появившиеся в греческой или ближневосточной литературе, позднее встречаются в „Панчатантре“ и других индийских сборниках сказок, включая буддийские джатаки»^[10].

Хотя Эзоп и Будда были почти современниками, их истории были записаны лишь спустя несколько столетий после их смерти. Немногие современные исследователи готовы так же категорично, как Перри, утверждать одностороннее влияние, учитывая противоречивые и продолжающие появляться свидетельства^[11][12].

Время и способ появления басен в Древней Греции, а также их дальнейшее распространение остаются точно неизвестными. Некоторые из них датируются не ранее чем эпохой Бабрия и Федра, живших спустя века после Эзопа, а другие возникли ещё позже. Самое раннее известное собрание составил Деметрий Фалерский в IV веке до н. э., который объединил басни в свод из десяти книг для нужд ораторов.

Первый обширный перевод басен на латынь трёхстопным ямбом выполнил Федр в I веке н. э., хотя отдельные сюжеты переводил поэт Квинт Энний, а другие упоминал Гораций. В 315 году ритор Афтоний Антиохийский переложил около сорока басен в прозу, что отражает их применение в риторической практике. В обучении философии и риторике басни использовались как упражнения для разбора морали, развития стиля и грамматики. Позже поэт Децим Магн Авсоний переложил часть басен в стихи, Юлиан Тициан перевёл их в прозу, а в начале V века Авиан создал элегическую версию из 42 басен^[13].

Первое печатное издание басен Эзопа на английском языке было выпущено в 1484 году Уильямом Кэкстоном^[14]. В XX веке важной вехой стал академический указатель Бена Э. Перри (1952 г.), классифицировавший басни по типам сюжетов. Позже выходили как неполные популярные сборники, так и полные переводы всех основных греческих и латинских источников, например, издание Лоры Гиббс 2002 года. Вплоть до XVIII века басни использовались преимущественно взрослыми — учителями и моралистами. Философ Джон Локк в труде «Мысли о воспитании» (1693 г.) первым предложил ориентировать их на детей. По его мнению, иллюстрированные басни Эзопа способны развлекать ребёнка, давая при этом полезные знания и наглядные представления о многих вещах^[15].

Ориентация басен на подрастающее поколение встречалась в Европе и ранее. В XVI веке папа Пий IV заказал сборник Габриэле Фаэрно для обучения детей нравственной и языковой чистоте. В 1670-х годах Людовик XIV по совету Шарля Перро распорядился создать в Версальском лабиринте серию из 38 фонтанов-статуй на сюжеты басен для обучения своего сына^[16]. В 1730-х годах во Франции вышло популярное издание, где басни Лафонтена переписали под известные мотивы для простого детского исполнения, стремясь оградить их от пагубных мирских песен^[17].

В Великобритании авторы начали осваивать этот новый рынок в XVIII веке. Сборник преподобного Сэмюэла Кроксолла (1722 г.) с гравюрами Элиши Кёрколла постоянно переиздавался до второй половины XIX века^[18]. Большой популярностью пользовались «Басни в стихах» Джона Ньюбери (1757 г.) и трёхтомник Роберта Додсли (1761 г.), напечатанный Джоном Баскервилем, где животные разговаривали в соответствии со своим характером^[19]. В 1784 году появились «Избранные басни» Томаса Бьюика, знаменитые качеством его деревянных гравюр^[20].

В начале XIX века авторы начали писать басни в стихах специально для детей, стараясь избавить их от излишней назидательности прошлых веков. Популярность получили книги Ричарда Скрафтона Шарпа (1807 г.) и Джеффериса Тейлора (1820 г.). В России часть этих сюжетов адаптировал и переосмыслил российский баснописец Иван Крылов, в большинстве случаев опиравшийся на французские версии Лафонтена^[21][22]. Шарп указывал на то, что дети часто пропускают скучный раздел с моралью в конце, поэтому он стремился переплетать нравоучение с самим сюжетом. В 1887 году вышло издание «Собственный Эзоп малыша» с короткими лимериками Шарпа и иллюстрациями Уолтера Крейна в стиле Движения искусств и ремёсел^[23].

Поздние прозаические издания примечательны своими иллюстрациями. В книге Томаса Джеймса (1848 г.) использовались рисунки Джона Тенниела, которые позже были обновлены^[24]. С развитием цветной печати в начале XX века культовыми стали издания с рисунками Артура Рэкхема (Лондон, 1912 г.)^[25] и Майло Винтера (Чикаго, 1919 г.)^[26].

Иллюстрации из книг также послужили основой для детских предметов обихода. Начиная с XVIII века сюжеты басен появлялись на посуде фабрик Челси и Веджвуд. В XIX веке Броунхиллская гончарная фабрика выпускала обучающие детские тарелки с алфавитом и рисунками басен, а компании Mintons и Maw & Co массово производили изразцы с эзоповскими сюжетами для облицовки каминов в детских комнатах^[27].

В античности грань между басней и мифом была размыта, особенно в тех случаях, когда они выполняли этиологическую функцию^[28]. Среди них выделяются два сюжета, объясняющие различие между людьми и животными. Согласно первому, человека отличает разумность^[29]. Но в тех случаях, когда люди демонстрируют звериные повадки, это объясняется тем, что при сотворении мира животных оказалось больше, чем людей, и часть из них изменили внешне, однако они сохранили животную душу^[30].

Подобные ранние философские размышления распространялись и на этические проблемы божественного правосудия. Например, гибель множества невинных людей в кораблекрушении ради наказания одного злодея казалась непропорциональной. Бог Гермес объяснил это на понятном человеку примере: когда кого-то кусает один муравей, он в ответ растаптывает всех муравьёв у себя под ногами^[31]. На вопрос о том, почему кара за дурной поступок не следует незамедлительно, также отвечал миф о Гермесе: он записывает деяния людей на черепках и складывает их в ящик Зевсу. Бог правосудия разбирает их в обратном порядке, из-за чего наказание может быть отложено^[32]. Однако там, где вина расценивается как акт открытого неповиновения (как в басне об Оркосе), возмездие наступает быстро^[33].

В некоторых баснях выражается неприкрытый скептицизм, как, например, в истории о торговце статуэткой Гермеса, который хвастался её чудодейственными свойствами. Когда его спросили, зачем он избавляется от столь ценной вещи, торговец объяснил, что бог не торопится с благодеяниями, а ему самому срочно нужны деньги. В другом примере крестьянин, у которого украли мотыгу, отправляется в храм, чтобы найти вора с помощью гадания. Придя туда, он слышит объявление о краже в самом храме и приходит к выводу, что бог, который не способен уберечь собственное имущество, бесполезен^[34]. Противоположная позиция — против слепого упования на религиозные ритуалы — отражена в сюжетах вроде «Геракл и возница», иллюстрирующих пословицу «На Бога надейся, а сам не плошай». Эта история стала особенно популярной спустя столетия в протестантской Англии, где один из комментаторов занял радикальную позицию, утверждая, что пренебрежение самопомощью есть богохульство, а для человека великий грех — отвлекаться от своего ремесла на частые молитвы^[35].

По мере выхода басен за пределы грекоязычного мира и их адаптации к разным эпохам и религиям, их интерпретация радикально менялась. Басня «Львиная доля», изначально направленная против тирании, в творчестве Руми превратилась в притчу о единении с Богом в исламе и повиновении божественной воле^[36]. В еврейских «лисьих баснях» Берехии ха-Накдана юмористический сюжет о зайцах и лягушках стал поводом для призыва к упованию на Бога^[37], а христианская переработка анималистического символизма в Средние века превратила «Волка и журавля» в притчу о спасении души грешника из ада^[38].

В Средневековье басни собирались для использования в церковных проповедях, примером чему служат «Притчи» Одо Черитонского. В начале Реформации Мартин Лютер последовал этому примеру в труде, известном как «Кобургские басни»^[39]. Ещё одним источником христианизированных басен стали книги эмблем XVI—XVII веков. Например, в сборнике Жоржетты де Монтене (1571 г.) басня «Дуб и Трость» была изображена в контексте строк из Магнификата: «низложил сильных с престолов, и вознёс смиренных» (Лк. 1:52)^[40].

Когда басни стали восприниматься преимущественно как инструмент детского воспитания, новое поколение христианских авторов начало предлагать собственные трактовки, часто противоречащие оригиналу. Радикальный пример встречается в сборнике «Христианские басни» викторианской эпохи: сюжет «Северный ветер и Солнце» там связывается с библейскими пассажами, где религия сравнивается с плащом. Автор заключил, что человеку не следует отказываться от своих убеждений под солнцем процветания^[41].

Суть басен заключается в их адаптивности: начавшись два с половиной тысячелетия назад с этиологических решений философских проблем, они продолжают находить новые религиозные применения и в современности.

Успех басен Лафонтена во Франции положил начало общеевропейской моде на создание театральных пьес по их мотивам. Родоначальником этой тенденции стал Эдме Бурсо со своей пятиактной стихотворной драмой «Басни Эзопа» (1690 г.), позже переименованной в «Эзоп в городе». На волне популярности этого произведения Бурсо написал продолжение — героическую комедию «Эзоп при дворе», которая была задержана цензурой и поставлена только после его смерти в 1701 году^[42]. В XVIII веке появились другие подражания, включая пьесы «Эзоп в коллеже» Жана-Антуана дю Серсо (1715 г.)^[43] и «Эзоп на Парнасе» Шарля-Этьена Песелье (1739 г.)^[44].

Пьеса «Эзоп в городе» была написана французским александрийским стихом. В ней физически уродливый Эзоп выступает советником Леарха, губернатора Кизика при царе Крёзе, и использует свои басни как сатирические комментарии для просителей или для решения романтических проблем. Сюжет служит преимущественно платформой для регулярного декламирования басен, среди которых «Лиса и Ласка», «Лиса и Маска», «Живот и другие члены», «Лиса и Ворон», «Волк и Ягнёнок» и другие. Комедия «Эзоп при дворе» носила более выраженный характер моральной сатиры, где басни применялись к различным нравственным проблемам^[45]. Пьеса Бурсо оказала влияние на итальянский театр, где была дважды переведена, в том числе Гаспаро Гоцци^[46]. В Англии адаптацию под названием «Эзоп» создал Джон Ванбру, её премьера состоялась в лондонском театре Друри-Лейн в 1697 году, и она оставалась популярной на протяжении последующих двадцати лет^[47].

В XX веке отдельные басни Эзопа начали адаптировать в мультипликации, особенно во Франции и США. Мультипликатор Пол Терри в 1921 году начал собственную серию под названием «Кинобасни Эзопа», однако к моменту её перехода к Van Beuren Studios в 1928 году сюжетные линии уже имели мало общего с оригиналом. В начале 1960-х годов аниматор Джей Уорд создал телевизионный сериал коротких мультфильмов «Эзоп и сын». Две басни также легли в основу американского телефильма «Басни Эзопа» (1971 г.), где заглавный персонаж представлен в образе темнокожего сказителя^[48].

В период с 1989 по 1991 год на французском телевидении выходил анимационный сериал Les Fables géométriques, где персонажи были представлены в виде оживших геометрических фигур, а текст Лафонтена перелагался на сленг Пьером Перре. В 1983 году в Японии была создана масштабная манга-адаптация Isoppu monogatari^[49], а в Китае вышел детский телевизионный сериал по мотивам эзоповских сюжетов^[50].

Существуют также театральные постановки для детей, основанные на биографии Эзопа и включающие в себя его басни. Среди них выделяется пьеса канадского писателя Робертсона Дэвиса «Маска Эзопа» (1952 г.), действие которой происходит во время суда над мудрецом в Дельфах. В ходе процесса подсудимый рассказывает басни «Живот и члены», «Лиса и виноград» и «Петух и жемчужное зерно», подвергая сомнению господствующие социальные устои^[51].

Композиторы начали обращаться к сюжетам Эзопа в XIX веке. Одним из первых произведений стал цикл фортепианных вариаций Шарля Валантена Алькана «Пир Эзопа» (1857 г.), изображающий различных животных. В викторианской Англии также появился ряд любительских переложений басен для фортепиано^[52][53].

В XX и XXI веках музыкальные адаптации стали ориентироваться преимущественно на детскую и молодёжную аудиторию. Среди хоровых и оркестровых сочинений выделяются песни Эдварда Хьюза, 3-я симфония Роберта Дж. Брэдшоу^[54], хоры Боба Чилкотта, а также зингшпили Вернера Эгка^[55], мужские хоры Ханса Позера на тексты Мартина Лютера и хоровые произведения Андре Азриеля.

Самый распространённый подход к созданию музыкального сопровождения для детей — использование голоса рассказчика с музыкальным сопровождением по примеру симфонической сказки Сергея Прокофьева «Петя и волк»^[56]. Такие сочинения создали Винсент Персикетти, Ричард Мальц, Дэниел Дорфф, Скотт Уотсон и Энтони Плог. В них разные музыкальные инструменты традиционно закреплялись за конкретными персонажами^[57].

Басни также адаптировались под современные популярные жанры. Дэвид П. Шортленд записал сборник в стиле хип-хоп, Уильям Руссо создал рок-оперу «Басни Эзопа» (1971 г.), а Мартин Калманофф, Дэвид Алстром и Дэвид Эдгар Уолтер написали детские оперы. Кроме того, в США ставились тематические балеты. По мотивам басен создавались и мюзиклы: в ЮАР труппа Isango Portobello в 2010 году исполнила мюзикл Питера Тёрсона^[58] с акцентом на вокал и маримбы, а в Сингапуре Брайан Сьюард совместил мюзикл с традиционными китайскими театральными техниками. Также известны оратория чешского композитора Ильи Гурника «Эзоп» (1964 г.), греческая опера Йоргоса Сиораса (1998 г.) и проект Лефтериса Кордиса^[59].