В ожидании Годо

В пьесе поднимаются вопросы этического характера, актуальные для периода после Второй мировой войны — это одновременно вытеснение критического мышления и уклонение от вопросов о причинах гибели миллионов людей в результате всё новых и новых игр. То, что кажется клоунадой двух бродяг, в этой интерпретации предстаёт как критика морального отказа общества справляться с пережитыми травмами, нанесёнными войной, и работать над предотвращением последующих трагедий.

Появление французского оригинала и оригинального текста подтверждают «моральную» интерпретацию. В ранней версии рукописи фигура Эстрагона носила имя «Леви», а во французском оригинале всё ещё есть несколько топонимов, относящихся к еврейским учреждениям в Париже^[11]. Имя «Годо» интерпретируется со ссылкой на английское слово Бог и французское уменьшительное окончание как «маленький бог», на прибытие которого человек напрасно надеется. В контексте «моральной интерпретации» Годо олицетворяет как обещание моральной ответственности, так и её вырождение.

В 2008 году в Германии стало известно о тезисе Пьера Темкина, опубликованном во Франции ещё в 2004 году, согласно которому также возможно историческое прочтение второго акта. Основываясь на многочисленных намёках во французском оригинале, Темкин приходит к выводу, что ожидание Годо также указывает на положение иностранцев и французских евреев, которые бежали в необитаемую оставшуюся Францию примерно в 1942/1943 году, но затем были вынуждены бежать в Савойю из-за немецкой оккупации. Владимир и Эстрагон могут быть беглыми евреями из Парижа, Годо — скрытым обозначением для Сопротивления^[12][11].

Также аллюзию на холокост исследователи усматривают в отношениях Поццо и Лакки. Поццо держит своего носильщика Лакки в полном повиновении, хочет его продать на ярмарке, но оговаривается, что таких лучше было бы убивать. На отчаянно повторяемый Владимиром вопрос: «Вы хотите от него избавиться?» Поццо отвечает: «Каждому своё» (фраза, написанная над входом в Бухенвальд).

Экзистенциалисты полагают, что существуют определённые фундаментальные вопросы, с которыми все люди должны смириться, если они хотят серьёзно и с достоинством относиться к своему субъективному существованию. Среди них такие вопросы, как жизнь, смерть, смысл человеческого существования и место Бога в этом существовании. По большому счёту, теории экзистенциализма утверждают, что сознательная реальность очень сложна и не имеет «объективной» или общеизвестной ценности: индивид должен создавать ценность, утверждая её и живя ею, а не просто говоря или размышляя об этом. Можно увидеть, что пьеса затрагивает все эти вопросы.

Мартин Эсслин в своей книге «Театр абсурда» (1960) утверждал, что «Ожидание Годо» было частью более широкого литературного движения, которое он назвал театром абсурда, формой театра, проистекающей из абсурдистской философии Альбера Камю. Абсурдизм сам по себе является ответвлением традиционных утверждений экзистенциализма, впервые выдвинутых Сёреном Кьеркегором, и утверждает, что, хотя внутренний смысл вполне может существовать во Вселенной, люди не способны его найти из-за какой-либо формы умственных или философских ограничений. Таким образом, человечество обречено столкнуться с Абсурдом или абсолютной абсурдностью существования в отсутствие внутренней цели^[13].

Такие исследователи, как Ольга Затонская и Анастасия Пономарёва, соотносят пьесу и поэзию Беккета с некоторыми тезисами Фридриха Ницше^[14][15].

В пьесе много христианских аллюзий. Ожидание Годо сравнивается с ожиданием пришествия Христа. Эстрагон — некий юродивый, который спит в овраге, ходит босиком и также сравнивает себя с Христом. Один из первых связных диалогов Владимира и Эстрагона — о двух разбойниках, казнённых вместе с Христом. и Владимир задаётся вопросом, почему только в одном из четырёх Евангелий говорится, что один из разбойников был спасён. Таким образом, пьеса трактуется как христианская мистерия, в которой Годо олицетворяет Бога, а Владимир и Эстрагон — разбойников, казнённых вместе с Христом.

Доктор филологических наук Наталья Микеладзе связывает пьесу с тремя притчами Царствия Небесного (о девах, о винограднике и работниках, о брачном пире), с помощью которых, по её мнению, автор ставит ключевые проблемы: о надежде, природе благодати и возможностях человека её обрести^[16].

Годо — символическая фигура отца, который олицетворяет закон. Появление во втором акте пьесы Поццо связывают с мифом об Эдипе. Как Эдип, не признающий власти отца, Поццо не признаёт власти и даже самого существования Годо, коверкает его имя, чувствует себя властелином, но в итоге теряет могущество и слепнет, а в конце говорит: «Я слепой, как Фортуна», что отсылает к тому же античному мифу.