Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…

Согласно свидетельству ленинградского поэта В. Горшкова, стихотворение было написано не позже 1960 года: тогда его обсуждали в литературном объединении Кировского завода. Также он утверждает, что оно было в подборке стихотворений от 1960 года. Однако ранние его копии и другие свидетельства их существования не сохранились^[1].

По словам литературоведа В. Н. Баракова, стихотворение написано в 1963 году^[2].

Впервые опубликовано в 1964 году в восьмом номере журнала «Октябрь» в сокращённом варианте, стихотворение отличается в некоторых строках от окончательного варианта. Вошло в сборник «Звезда полей» (1967), было включено автором в сборник «Зелёные цветы» (1971), опубликованный после его смерти^[1].

Исследователи говорят о творческом диалоге поэта с И. А. Бродским, написавшим в 1962 году балладу «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…». Вероятно, Н. М. Рубцов написал стихотворение как ответ на балладу И. А. Бродского. В частности, форма первого лица в стихотворении Н. М. Рубцова воспринимается как полемическая по отношению к «Ты поскачешь во мраке…»^[3][4].

Осенью 1967 года поэт Ю. Влодов написал пародию на стихотворение:

По холмовьям дремлющей Отчизны ―

Сын былых восторженных племён ―

Я скачу, удачливо-капризный,

Клюевской отравой опоён.

И толкуют все односельчане ―

У колодца ― в дикой стороне:

То Рубцов морозной гулкой ранью

Проскакал на розовом коне…

Автор пародии рассказывал, что прочёл её Н. М. Рубцову, и она ему понравилась^[1].

В. Н. Бараков и В. А. Зайцев находят в стихотворении черты следующих жанров:

• баллады: сочетание повествовательного сюжета с сильным лирическим началом, динамичность, таинственность и драматизм^[3];
• элегии: философские размышления, мотивы смерти, одиночества, непонимания;
• песни: цельность композиции, чёткость ритма, мелодичность, лексические повторы, символы, традиционные для фольклора в целом и для русских лирических песен в частности^[2].

В. Н. Бараков доказывает, что к песенному жанру стихотворение ближе, потому что «позиция лирического героя не индивидуалистична, он не уходит от действительности, не отделяет себя от народной судьбы»^[2]. В. А. Зайцев, напротив, обнаруживает в произведении больше признаков элегии и баллады^[3].

Основная тема стихотворения — спор поэта со своей эпохой. Он воспринимает родину как погружённую в «духовное забытьё» (отчизна характеризуется эпитетом «задремавшая»). Сюжет разворачивается ночью, а ночь традиционно ассоциируется со смертью, сном или временем прихода вдохновения.

Лирический герой стихотворения предстаёт в облике всадника, скачущего по холмам отчизны, а также «по следам миновавших времён». Всадник — символ освобождения души. Не случайно в первой строфе всадник характеризуется как «сын удивительных вольных племён», то есть Русского Севера, где традиционно крепостного права почти не было. Холмы часто символизируют препятствия и несчастья в жизни (впрочем, в творчестве Н. М. Рубцова образ холма — это и символ родины, и связь поэта с небом, и его укоренённость в истории родной страны^[5]), а дорога — символ судьбы. Одинокий герой упорно повторяет: «Я буду скакать…», тем самым утверждаясь в решимости пройти до конца этот путь, невзирая на трудности^[2]. Лирический герой — условная романтическая фигура, и путь его пролегает не только в пространстве, но и во времени^[3].

В следующих двух строфах перед героем проносятся картины недавнего прошлого его родины: деревенский праздник сбора урожая, весеннее половодье. Эти картины подобны счастливым воспоминаниям, в их описаниях отражено быстрое течение времени, хрупкость и непрочность счастья. Образы четвёртой строфы наполнены печалью по утраченному счастью, в которой смешана и печаль за свою несложившуюся жизнь, и печаль за Родину, за общую народную судьбу:

Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно

Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!

Пустынно мерцает померкшая звездная люстра,

И лодка моя на речной догнивает мели.

В пятой строфе поэт раскрывает причину своей тоски: революция уничтожила нечто важное для страны — её веру, её духовную культуру:

И храм старины, удивительный, белоколонный,

Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, —

Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,

Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..

Белые церкви — символ духовного начала в русской культуре, но эту духовность поэт распространяет и на человека, и на природу^[6].

В следующих трёх строфах герой говорит о счастье родиться в России, которая для него подобна раю. Герой сравнивает себя с ангелом и с вольной птицей, то есть он видит в себе духовную сущность и стремление к свободе. В фольклоре птица часто символизирует человеческую душу. Герой боится «разбить свои крылья и больше не видеть чудес»: боится потерять веру в таинственную силу, в божественное, боится, что его видение мира станет плоским и приземлённым, лишённым духовной глубины («Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом»). Он переживает не только о себе, но о народе, который отказался от Бога. Эмоциональная кульминация лирического монолога наступает в конце седьмой строфы, в восклицании: «Отчизна и воля — останься, моё божество!». Поэт обожествляет отчизну и волю. Волю, свободу он считает одной из высших ценностей и понимает как свободу духовную, творческую^[2]. Многочисленные лексические повторы не только передают накал эмоций героя, но и звучат как заклинание^[5].

В восьмой строфе возникает величественный образ русской природы, который завершается метафорой: «Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы / Старинной короной  своих восходящих лучей!». Здесь, как в русских народных песнях, солнце становится символом счастья, а восход — символом возрождения духовной жизни^[7].

Стихотворение имеет кольцевую композицию: в предпоследней строфе повторяется начало первой, в финале снова возникает образ ночного всадника, неслышно скачущего мимо спящих деревень^[7].

Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье

И тайные сны неподвижных больших деревень.

Никто меж полей не услышит глухое скаканье,

Никто не окликнет мелькнувшую лёгкую тень.

И только, страдая, израненный бывший десантник

Расскажет в бреду удивлённой старухе своей,

Что ночью промчался какой-то таинственный всадник,

Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей…

В финальных строфах звучит мотив безвестности, подчёркнутый анафорой «Никто… / Никто»: ночной путь всадника не будет замечен, он скроется в тумане. Образ израненного бывшего десантника в последней строфе тоже символичен. В. Н. Бараков интерпретирует этот символ как связь поколений, причём связь между стариком-десантником и отроком устанавливается через сострадание. Страдающий старик становится единственным, кто увидел страдающего за Россию поэта^[2].

Путь всадника напоминает полёт над землёй, открывающий ему всё пространство России в прошлом и настоящем. Неслучайно видит его именно десантник, которому близок и понятен такой взгляд на мир^[8].

Стихотворение написано пятистопным амфибрахием. Рифмовка перекрёстная, с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb).

Стихотворение положил на музыку композитор А. Морозов^[9].