Тема Родины в лирике Н. М. Рубцова

Лирический герой часто признаётся в любви к своей «тихой родине»:

Люблю я деревню Николу,

Где кончил начальную школу! («Родная деревня», 1964)

Деревья, избы, лошадь на мосту,

Цветущий луг — везде о них тоскую.

И, разлюбив вот эту красоту,

Я не создам, наверное, другую… («Утро», 1965)

Однако эта любовь иногда ощущается как драматичная, связанная с внутренним надрывом^[2]. О мучительной связи с родиной поэт говорит в стихотворении «Посвящение другу» (1967). Символические образы парохода и поезда в стихотворении («Просвистели мои поезда. / Прогудели мои пароходы») исследователи трактуют как знаки разлуки, смерти, уходящей жизни^[3]. Близость смерти обостряет чувство связи с родиной и любви к ней.

В стихах Рубцова о родине возникает и мотив утраты сельской идиллии или предчувствия её близкого конца («Тихая моя родина», «Цветы», «Ночь на перевозе» и др.).

И грустит, как живой, и долго

Помнит свой сенокосный рай

Высоко над рекой, под ёлкой,

Полусгнивший пустой сарай… («Ночь на перевозе», 1966)

Здесь сквозь осенний пейзаж герой прозревает печальные тени прошлого (затонувший флот, бакенщика-великана), которые тоже становятся знаками уходящего в прошлое мира^[2].

В. Н. Бараков отмечал, что одно из значений «родины» для поэта — покой. В стихотворении «Тихая моя родина» лирический герой возвращается в родное село, ищет могилу матери, проходит мимо школы, где когда-то учился. Он видит, что место на реке, где он любил купаться, стало заболоченным из-за вырытого канала («Тина теперь и болотина / Там, где купаться любил… / Тихая моя родина, / Я ничего не забыл»). Место, где родился герой, успокаивает и лечит его душу, потому что он глубоко связан с родной землёй^[3]:

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь. («Тихая моя родина», 1964)

Но «смертная» связь с родным краем делает любое расставание с родиной временным. Так, в стихотворении «Прекрасно небо голубое!..», (1967) герой предчувствует неизбежное возвращение домой («Мы разлучаемся с тобою, / Чтоб снова встретиться с тобой…»), которому не может помешать зов дальних стран и морей^[1].

«Родное захолустье», «затерянный серый край» становится для героя не обыденным, а единственно желанным, возвышенным. Впрочем, взгляд лирического героя на родину вмещает и обыденную, и возвышенную её ипостаси. Его внимание может резко переходить от бытовых образов к вполне возвышенным. Например, в картине весеннего половодья:

Трактора, волокуши с навозом,

Жеребята с проезжим обозом,

Гуси, лошади, шар золотой,

Яркий шар восходящего солнца,

Куры, свиньи, коровы, грачи… («Весна на берегу Бии», 1966)

Небесный «шар золотой» появляется в одном ряду с гусями и курами, и это естественное движение взгляда: от оживающей весной жизни ― к дарующему жизнь источнику тепла и света. Взгляд скользит с земли на небо и обратно: «Всё купается, тонет, смеётся, / Пробираясь в воде и в грязи!», будто бы собирая мир воедино. При этом небо не только возрождает жизнь на земле, но и даёт человеку возможность узреть новые пути в жизни: «А какие в окрестностях Бии — / Поглядеть — небеса голубые! / Говорю вам: — Прозреют слепые, / И дороги им будут легки…» Таким образом, в образе родины у Рубцова связываются обыденное и возвышенное^[2].

Кроме того образ родины у Рубцова предстаёт в пространстве (от земли до неба) и во времени (одновременно настоящем и прошлом). В стихотворении «Жар-птица» (1965): «Галопом колхозник погнал лошадей, / А мне уж мерещится русская удаль…»; в стихотворении «В лесу» (1967): «А вот — болотина, / Звериный лес. / И снова узкие / дороги скрещены, — / О, эти русские / Распутья вещие!». В этом единстве сквозь время проступает красота и святость прошлого, «великой Руси» (сквозной образ в лирике Рубцова)^[2].

В стихотворении «Видения на холме» (1964) «безбрежное» мерцание звёзд символизирует вечность. Поэт смотрит на историю своей страны с позиции вечности. В видениях ему открывается нашествие Батыя, потом оно сменяется видением более близких по времени потрясений — Великой Отечественной войны:

Россия, Русь! Храни себя, храни!

Смотри, опять в твои леса и долы

Со всех сторон нагрянули они,

Иных времён татары и монголы,

Они несут на флагах чёрный крест,

Они крестами небо закрестили,

И не леса мне видятся окрест,

А лес крестов в окрестностях России.

Войнам и горю поэт противопоставляет гармоничную русскую природу («Люблю твои избушки и цветы, / И небеса, горящие от зноя, / И шёпот ив у омутной воды...») и вечность («бессмертных звёзд Руси / Спокойных звёзд безбрежное мерцанье...»)^[1].

В стихотворении «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…» лирический герой в облике всадника скачет по холмам отчизны, а также «по следам миновавших времён», то есть путь его пролегает не только в пространстве, но и во времени. Всадник — символ освобождения души. Не случайно в первой строфе всадник характеризуется как «сын удивительных вольных племён», то есть Русского Севера, где традиционно почти не было крепостного права. Перед героем, как счастливое воспоминание, проносятся картины недавнего прошлого его родины: деревенский праздник сбора урожая, весеннее половодье. В четвёртой строфе звучит печаль за свою несложившуюся жизнь и печаль за Родину, за общую народную судьбу^[4][5]:

Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно

Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!

Пустынно мерцает померкшая звёздная люстра,

И лодка моя на речной догнивает мели.

Причина печали — уничтожение веры и духовной культуры России:

И храм старины, удивительный, белоколонный,

Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, —

Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,

Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..

Белые церкви — символ духовного начала в русской культуре, но эту духовность поэт распространяет и на человека, и на природу^[6]. Россия для героя подобна раю. Он сравнивает себя с ангелом и с вольной птицей, то есть видит в себе духовную сущность и стремление к свободе и боится «разбить свои крылья и больше не видеть чудес» — потерять веру в божественное. Он переживает не только о себе, но о народе, отрёкшемся от Бога^[7]. В финале возникает величественный образ русской природы, который завершается метафорой: «Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы / Старинной короной  своих восходящих лучей!». Солнце здесь — символ счастья, а восход возвещает возрождение духовной жизни^[3].