Сферы речевого общения

В социолингвистике одним из ключевых понятий является «сфера общения» (или «сфера коммуникации»). Этот термин используется для описания тех областей человеческой деятельности, в которых происходит речевое взаимодействие людей. Однако, как отмечается в работах, посвящённых классификации сфер общения, долгое время само определение этого понятия оставалось недостаточно чётким, а главное — в нём не всегда учитывалась роль языка^[3].

Само понятие сферы общения максимально приближено к социуму — к тому, как люди общаются, работают, учатся, решают бытовые или профессиональные задачи. В отличие от абстрактных моделей языка, сфера общения всегда предполагает конкретные ситуации, конкретные речевые роли и конкретные задачи, которые решаются с помощью языка. Поэтому при анализе сфер общения нельзя ограничиваться только перечислением видов деятельности — необходимо выявлять языковые параметры каждой сферы. Языковые параметры сферы общения, в свою очередь, раскрываются через роль (функцию), которую язык выполняет в данной сфере. Иными словами, чтобы понять, как устроена сфера общения с лингвистической точки зрения, нужно ответить на вопрос: зачем здесь нужен язык и как именно он работает? Например, в одной сфере язык может быть средством передачи знаний, в другой — средством организации коллективного труда, в третьей — средством эмоционального воздействия. От этого зависят и наборы слов, и типичные конструкции предложений, и даже стиль речи^[3].

Кроме того, в определение сферы общения неявно включается ещё один важный элемент — цель, ради которой люди вступают в коммуникацию. Эта цель может быть материальной (производство товаров), духовной (образование, искусство), социальной (управление, право) или бытовой (повседневное общение). И в каждом случае язык подстраивается под эту цель, формируя свои особые средства^[3].

В прикладном плане чёткое определение сферы общения необходимо для решения практических задач. Одна из таких задач — языковая реформа, то есть сознательное воздействие на функционирование языков с целью расширения или сохранения их социальных функций. Если нет понимания, чем одна сфера общения отличается от другой с лингвистической точки зрения, то мы не можем грамотно планировать, какие именно языковые средства нужно развивать в первую очередь. Например, для того чтобы этнический язык начал использоваться в делопроизводстве, нужно не просто принять закон, а целенаправленно формировать его деловой стиль, терминологию, стандартные речевые образцы. Для этого необходимо точно знать, каковы языковые параметры именно этой сферы^[3].

Тем самым сфера речевого общения — это не просто «место, где говорят», а сложное социально-языковое явление. Оно включает в себя^[3]:

• вид деятельности (производство, образование, быт, управление и т. д.);
• цель коммуникации (передача информации, организация труда, воздействие и т. д.);
• роль языка как основного инструмента достижения цели коммуникации;
• специфические языковые характеристики (лексику, грамматические характеристики, стилистические нормы).

При учёте всех этих компонентов можно говорить о полноценном описании сферы общения и о её классификации, которая будет полезна для теоретической лингвистики.

Определение сферы общения через организованную деятельность людей, через роль языка и через достижение целей позволяет перейти от простого перечисления сфер (быт, наука, политика и т. д.) к их содержательному анализу. Без такого определения любая классификация остаётся чисто описательной и малопригодной для языкового планирования. Тем самым сферу речевого общения можно определить как область организованной деятельности людей в процессе производства и потребления духовных и материальных ценностей, языковые характеристики которой определяются её спецификой и ролью языка в достижении её целей.

Долгое время исследователи подходили к вопросу о том, как язык связан с разными видами человеческой деятельности, скорее со стороны общества, чем со стороны языка. Иными словами, они описывали, в каких сферах люди общаются, но редко задавались вопросом: а как сам язык отражает эти сферы? Какие языковые средства характерны для каждой из них? И главное — можно ли классифицировать сферы общения, опираясь именно на язык, а не только на социальные роли или тематику разговоров?^[3]

Одним из первых серьёзных шагов в этом направлении стала концепция функциональной дифференциации языка, разработанная в трудах Пражского лингвистического кружка. Учёные этого направления подчёркивали, что изучение языка в каждом конкретном случае требует строгого учёта разнообразных языковых функций и форм их реализации. Иными словами, нельзя говорить о языке вообще — нужно понимать, для чего он используется в той или иной ситуации. Эта идея стала фундаментом для последующих исследований связи языка и сфер общения^[3].

В советском языкознании проблему общественных функций языка впервые систематически поставил Ю. Д. Дешериев в 1950-е годы^[4]. Он обратил внимание на то, что языки выполняют разные социальные функции в зависимости от того, в каких сферах они применяются. Дешериев даже составил перечень из 22 общественных функций литературных языков, которые, по его мнению, соответствовали 22 сферам функционирования языка. Этот перечень был одной из первых попыток дать развёрнутую классификацию сфер общения с опорой на реальную социальную практику. Однако уже тогда проявилась важная проблема: перечни сфер множились. Разные учёные называли от 5 до 40 сфер общения. Однако увеличение числа сфер не сопровождалось углублением лингвистического анализа. Исследователи спорили о том, сколько именно сфер нужно выделять, но упускали вопрос о том, что, собственно, делает эти сферы разными с точки зрения языка^[3].

Одну из наиболее продуманных социолингвистических классификаций предложила А. А. Метса. Её подход интересен тем, что он ориентирован на практическую задачу — обучение второму языку. Метса исходила из того, что при усвоении второго языка по принципу коммуникативной направленности учащемуся нужно давать знания именно о тех сферах общения, где этот язык будет реально применяться. Поэтому она выделила шесть основных сфер^[5]:

• социально-бытовая;
• профессионально-трудовая;
• учебно-научная;
• социально-культурная;
• общественно-политическая;
• административно-правовая.

Для каждой из этих сфер предполагался свой набор речевых навыков, умений и тематического словаря. Такой подход был шагом вперёд, потому что он связывал сферы общения с конкретным языковым материалом. Однако, как отмечают критики, и здесь оставался недостаточно проработанным вопрос о том, каким именно образом язык внутри каждой сферы приобретает свою специфику. Метса описывала, что нужно учить, но не объясняла, почему в одной сфере складывается один языковой уклад, а в другой — другой^[3].

Со временем исследователи заметили парадокс. В русском языке, например, разные авторы насчитывают от 6 до 40 сфер общения. Но при этом функциональных стилей — то есть устойчивых языковых систем, обслуживающих эти сферы, — лингвисты выделяют всего пять: научный, публицистический, деловой, художественный и разговорный. Возникает вопрос: если сфер общения десятки, то почему функциональных стилей только пять? Не означает ли это, что большинство сфер общения не имеют собственной языковой оболочки? Именно этот разрыв стал главным предметом критики. Составители классификаций сфер общения, как правило, давали их перечень, но не шли дальше. Они не рассматривали, какие функциональные стили или подстили реально сложились в каждой сфере. В результате их перечни отражали скорее структуру деятельности общества в целом (промышленность, сельское хозяйство, наука, культура, быт и т. д.), чем реальное функционирование языка. При этом важно, что язык далеко не всегда успевает за социальным разнообразием. Он может быть консервативнее, чем общество, или, наоборот, более универсальным. С точки зрения критического анализа, трудно представить, чтобы в языке существовали 22 или 40 функциональных стилей, каждый из которых обслуживает отдельную «сферу» из таких перечней. Скорее всего, большинство этих сфер пользуются одними и теми же языковыми средствами, лишь немного их видоизменяя. А некоторые и вовсе не имеют никакой особой языковой специфики^[6].

Главный упрёк, который высказывается в адрес более ранних классификаций, заключается в том, что они уделяли недостаточно внимания языковому фактору. Они перечисляли сферы, но не анализировали^[6]:

• какие языковые образования (стили, подстили, жанры) реально существуют в каждой сфере;
• какова роль языка в достижении целей конкретной сферы;
• есть ли у сферы своя терминология и насколько она оригинальна;
• как часто и с какой целью используются те или иные речевые средства.

Без ответов на эти вопросы классификация остаётся внешней, описательной. Она полезна для социолога или экономиста, но не для лингвиста, который занимается развитием языка^[6].

С одной стороны, существует богатая традиция изучения сфер общения, восходящая к Пражскому лингвистическому кружку и советской социолингвистике. С другой стороны, большинство классификаций либо слишком абстрактны, либо слишком дробны, но при этом не дают ответа на главный вопрос: как язык сам формирует специфику каждой сферы? Это понимание и стало отправной точкой для пересмотра принципов классификации — уже с учётом роли языка.

На основе критического анализа предшествующих подходов российский социолингвист В. Ю. Михальченко предложила новый принцип классификации сфер общения. Главное отличие её подхода заключается в том, что в центр классификации ставится не социальная деятельность сама по себе, а языковой фактор. Иными словами, сферы общения различаются не просто тематикой или видом занятий людей, а тем, какую роль в них играет язык и насколько самостоятельную языковую оболочку каждая сфера успела сформировать^[6].

Михальченко исходит из того, что сам язык, его внутренние системы выступают в роли катализатора, который проявляет реальное соотношение между сферами общения и теми языковыми средствами, которые их обслуживают. Не общество «назначает» сферу общения, а язык постепенно вырабатывает для неё особые формы своего существования. Если в какой-то области человеческой деятельности язык не создал ничего уникального — значит, либо эта область слишком молода, либо её коммуникативные потребности удовлетворяются за счёт заимствования языковых инструментов из соседних сфер. Исходя из этого, все сферы общения делятся на две крупные группы: дифференцированные и аморфные сферы. Это деление является ключевым в классификации Михальченко. Оно не связано с важностью или престижностью той или иной сферы для общества. Речь идёт исключительно о степени развитости языковой оболочки^[6].

Разница между двумя группами состоит в следующем. В дифференцированных сферах язык формирует специфику общения через систему стилей. В аморфных сферах язык приспосабливается к специфике общения за счёт актуализации отдельных лексических пластов. Дифференцированная сфера — это как хорошо оборудованная мастерская, где для каждого вида работ есть свой инструмент. Аморфная сфера — это походный набор: нескольких универсальных инструментов достаточно, чтобы решить большинство задач, но иногда приходится использовать что-то не совсем подходящее или импровизировать^[6].

Деление на дифференцированные и аморфные сферы не является жёстким. В процессе языкового развития аморфная сфера может обзавестись сначала социально актуализированной лексикой, затем — устойчивыми речевыми жанрами, а со временем — и полноценным функциональным стилем. Возможен и обратный процесс: функциональный стиль дифференцированной сферы может деградировать, если сфера теряет своё социальное значение^[6].

К дифференцированным относятся те сферы, которые обладают особыми функционально-речевыми разновидностями языка — то есть функциональными стилями. В русском языке, как и в большинстве развитых литературных языков, традиционно выделяют пять таких стилей: научный, публицистический, деловой (официально-деловой), художественный и разговорный. Каждый из этих стилей обслуживает определённую группу сфер общения, а в некоторых случаях — одну доминирующую сферу. Что означает «обладать функциональным стилем»? Это значит, что для данной сферы сформировался устойчивый набор языковых средств: особая лексика (включая терминологию), предпочтительные грамматические конструкции, стандартные жанры, принципы построения текста. Например, научная сфера общения немыслима без терминов, ссылок на предшествующие исследования, логических связок между утверждениями и строгой доказательной базы. Официально-деловая сфера требует клишированных формулировок, точных наименований должностей и организаций, стандартных форм документов. Публицистическая сфера, напротив, допускает эмоционально окрашенную лексику, метафоры, лозунги и призывы^[6].

Наличие функционального стиля — это не данность, а результат длительного развития языка под влиянием социальных потребностей. В истории многих языков бывали ситуации, когда определённая сфера общения не имела своего стиля и обслуживалась чужими языковыми средствами. Например, если этнический язык долгое время не использовался в науке или судопроизводстве, то у него просто не успевает сложиться соответствующий функциональный стиль. И тогда, когда общество принимает закон о государственном языке, перед лингвистами встаёт задача этот стиль создать или доработать. В классификации Михальченко дифференцированные сферы — это своего рода «привилегированный» круг с точки зрения языка. Но эта привилегия не даётся раз и навсегда. Стиль может разрушаться, если сфера общения перестаёт быть социально востребованной, или, наоборот, дробиться на подстили, если внутри сферы возникает специализация^[6].

Вторую группу составляют аморфные сферы общения. Термин «аморфные» здесь не означает «неважные» или «слабо организованные». Он указывает на то, что у этих сфер нет собственного функционального стиля. Их языковая оболочка устроена иначе. Михальченко выделяет два релевантных признака аморфных сфер^[6]:

1. Первый признак — трансформированное использование языковых средств из родственной сферы. Например, сфера торговли обычно не имеет своего оригинального функционального стиля. Продавец и покупатель пользуются в основном языком сельского хозяйства (если речь идёт о продуктах) или промышленности (если о товарах длительного пользования). То же самое можно сказать о сфере бытового обслуживания, транспорте, связи и многих других. Они как бы «арендуют» языковые инструменты у соседних, более развитых в языковом отношении сфер. При этом эти инструменты могут немного трансформироваться — упрощаться, обрастать профессионализмами, но в целом не образуют самостоятельной системы.
2. Второй признак — наличие социально актуализированной лексики и профессионализмов. Что такое социальная актуализация лексики? Это не значит, что слова являются редкими или заумными. Социальная актуализация проявляется в том, что данная лексика становится необходимой именно для микросоциальных общностей внутри аморфной сферы. Она интенсивно используется, имеет высокую частотность в речи, без неё невозможно эффективное общение в этой сфере. Однако за пределами данной сферы такая лексика может быть малоизвестна или вовсе не нужна. Например, лексика сельских строителей (русских старожилов Литвы)^[7]. У этих людей есть свои профессиональные слова и выражения, связанные со строительством в сельской местности. Это не общеупотребительная лексика и не строгая научная терминология. Это именно социально актуализированный пласт языка, который обслуживает их повседневную профессиональную коммуникацию. При этом данная сфера (сельское строительство) не обладает полноценным функциональным стилем — её языковое обеспечение фрагментарно, ситуативно и сильно зависит от личного опыта говорящих.

Практическая ценность классификации Михальченко становится очевидной в контексте языковой реформы в России. Когда в республиках принимаются законы о государственных языках, предполагается, что этнические языки должны расширить свои социальные функции — то есть начать использоваться в новых для них сферах общения. Но эти сферы могут быть как дифференцированными, так и аморфными. И подход к их языковому обеспечению должен быть разным^[6].

Для дифференцированных сфер требуется развитие функциональных стилей. Например, если этнический язык объявляется государственным наравне с русским, то он должен иметь полноценный официально-деловой стиль, пригодный для делопроизводства, судопроизводства, законодательной деятельности. Это большая работа: нужно создавать терминологию, разрабатывать образцы документов, обучать чиновников и переводчиков. Для аморфных сфер достаточно выявления и описания социально актуализированной лексики. Не нужно изобретать для торговли или бытового обслуживания особый функциональный стиль. Нужно понять, какие именно слова и обороты реально используются в этих сферах носителями языка, и обеспечить их фиксацию в словарях, учебных пособиях, а также — при необходимости — их стандартизацию^[6].

В современной лингвистике и смежных дисциплинах для описания речевой коммуникации используются два близких, но не тождественных понятия — «дискурс» и «сфера общения». Может показаться, что эти термины обозначают одно и то же явление, просто принадлежат разным научным традициям: «сфера общения» чаще встречается в социолингвистике и функциональной стилистике, а «дискурс» — в теории дискурса и дискурс-анализе. Однако между этими понятиями существует не терминологическая избыточность, а сущностное различие. Понимание этого различия важно для любой классификации речевых практик^[8].

И дискурс, и сфера общения восходят к более фундаментальному понятию — речевому событию. Речевое событие — это конкретный акт коммуникации, происходящий здесь и сейчас. Когда исследователи пытаются обобщить и типизировать множество таких событий, они неизбежно приходят к двум разным способам типизации. Один способ порождает понятие сферы общения, другой — понятие дискурса. Центральной единицей для обоих понятий является высказывание. В традиции, восходящей к М. М. Бахтину, высказывание понимается как реальная единица речевого общения. Его главная граница определяется сменой говорящих субъектов: как только один участник диалога уступает место другому, заканчивается одно высказывание и начинается другое. В отличие от абстрактного предложения, высказывание обладает смысловой полноценностью. На него можно ответить, с ним можно согласиться или поспорить, его можно оценить, исполнить или проигнорировать. Иными словами, высказывание имеет коммуникативную цель, ради которой оно произносится. Помимо этого, высказывание обладает двумя важнейшими свойствами: информативностью и интенциональностью. Информативность означает, что высказывание несёт новое знание о взаимодействующих системах (например, о теме и о реме — о том, что обсуждается, и о том, как именно это обсуждается). Интенциональность — это коммуникативное намерение, с которым говорящий произносит высказывание. Интенций может быть несколько, они могут быть разноуровневыми и даже противоречивыми, но без них высказывание перестаёт быть актом общения. Именно высказывание служит тем мостиком, который связывает дискурс и сферу общения. Однако дальше их пути расходятся^[9].

Дискурс можно определить как открытое множество высказываний — как уже осуществлённых, так и возможных; тип речевой практики, определённый социально-культурными условиями общения. Проще говоря, дискурс — это сама речевая практика, то, что реально происходит, когда люди говорят или пишут. Он не существует вне высказываний, но при этом не сводится к их простой сумме. Дискурс задаёт правила, по которым высказывания порождаются, сочетаются и понимаются. Важное уточнение касается отношения дискурса и текста. Текст — это высказывание, спроецированное в устойчивую материальную среду (бумагу, экран, глину) с помощью определённой системы обозначений (например, письма). В тексте коммуникативная актуальность высказывания становится не наличной, а потенциальной. Дискурс же может существовать как в устной, так и в письменной форме. Устные дискурсы опираются преимущественно на высказывания и мало нуждаются в текстах. Письменные дискурсы, напротив, невозможны вне текстуального начала — там высказывания изначально рождаются в текстах^[10].

Дискурс идентифицируется в общем коммуникативном поле по нескольким признакам^[10].

1. Особая коммуникативная стратегия, которая отличает один дискурс от другого (например, стратегия повествования, стратегия спора, стратегия интриги).
2. Система жанров — типов высказываний, которые составляют целое дискурса.
3. Дискурсные роли — стереотипные способы поведения и взаимодействия, которые участники принимают на себя в пространстве дискурса.

Какие факторы порождают дискурс? Исследователи выделяют три основные группы дискурсогенных факторов^[10].

1. Первый и главный — социокультурная общность людей. Это может быть институциональная общность (учёные, врачи, чиновники), ситуативная (пассажиры в поезде, очередь в магазине), интерперсональная (семья, друзья), субкультурная (байкеры, болельщики) и даже автокоммуникативная (человек, разговаривающий сам с собой).
2. Второй фактор — тематическая целостность, которая включает не только тему, но и проблематику, и систему концептов, характерных для данного дискурса.
3. Третий фактор — коммуникативные стратегии построения высказывания, такие как нарративность, состязательность, авантюрность. Некоторые стратегии настолько сильны, что сами становятся основанием для формирования целых дискурсов (например, нарративный дискурс в литературе или агональный дискурс в политике).

Сфера общения — это принципиально иная коммуникативная реальность. Её можно определить как область жизни человека и общества, упорядоченную определённым видом деятельности и общения. В отличие от дискурса, который есть сама речевая практика, сфера общения — это типизированные условия, в которых эта практика осуществляется. Это невидимый каркас, та социальная и деятельностная рамка, внутрь которой помещается речь^[10].

Обобщая, можно сказать, что принципиальные отличия сферы общения и дискурса состоят в следующем^[10]:

1. Практика и условия. Дискурс — это то, что происходит, сама речевая деятельность. Сфера общения — это условия, в которых эта деятельность протекает. Дискурс можно наблюдать, записать, проанализировать как процесс. Сферу общения непосредственно увидеть нельзя — это абстракция, набор правил и ограничений. Типизация через сферу общения носит более вероятностный и косвенный характер, чем типизация через дискурс, где связь между условиями и речевым продуктом жёстче и непосредственнее.
2. Материал и рамка. Дискурс состоит из высказываний и текстов. Сфера общения не состоит из чего-либо материального — это система требований к участнику, «правила игры». Можно сказать, что дискурс — это игра, а сфера общения — её правила и поле.
3. Степень определённости. Типизация через сферу общения носит вероятностный характер в гораздо большей степени, чем типизация через дискурс. Сфера общения задаёт общие контуры: какие темы уместны, какой стиль ожидается, какие жанры приняты. Но внутри сферы возможно огромное разнообразие конкретных речевых практик. Дискурс же задаёт более жёсткие рамки: определённую коммуникативную стратегию, определённый набор жанров, определённые дискурсные роли.
4. Отношение к языковой форме. Сфера общения имеет к языковой форме лишь косвенное отношение. Она влияет на язык через требования и ограничения, но не определяет его жёстко. Дискурс же прямо реализуется в языковых формах — в высказываниях, интонациях, лексике, синтаксисе. Изучая дискурс, мы изучаем реальную речь. Изучая сферу общения, мы изучаем социальные и деятельностные условия, которые эту речь окружают.
5. Онтологический статус. Дискурс — это активная, производящая сила. Сфера общения — это пассивная среда, само социальное пространство, которое дискурсы заполняют и преобразуют.

Смешение дискурса и сферы общения ведёт к терминологической путанице. Если называть дискурсом то, что на самом деле является сферой общения (например, «политический дискурс» в смысле «политическая сфера общения»), теряется важное различие между условиями и практикой. Политическая сфера общения — это область деятельности со своими целями, институтами и ограничениями. Политический дискурс — это конкретные высказывания, стратегии и жанры, которые реально производятся в этой сфере. Одно без другого не существует, но это не одно и то же^[10].