Суггестивность
Суггести́вность (от лат. suggestio — «внушение, намёк, подсказывание»; англ. suggestive — «намекающий, внушающий») — литературоведческий и эстетический термин, обозначающий способность художественного произведения (прежде всего поэтического) воздействовать на воображение, эмоции и подсознание воспринимающего посредством ассоциативных, образных, ритмических и звуковых внушений, не выраженных в тексте эксплицитно. Под суггестивными компонентами принято понимать элементы вербально не выраженного внушаемого настроения (состояния, чувства, эмоции), составляющего внутреннюю сущность произведения.
В широком смысле суггестивность трактуется как эстетическое свойство художественного образа: образ называется суггестивным, если он заставляет интенсивно работать воображение читателя, вызывает яркие эмоциональные переживания, раскрывает новое миропонимание или обновляет старое[1]. Степень суггестивности одного и того же текста для разных читателей неодинакова: она зависит от умственного развития, личного опыта и способности умножать вызванные образом ассоциации[1]. Термин применяется в литературоведении, поэтике, лингвистике и эстетике; в смежных дисциплинах — в суггестивной лингвистике, риторике, педагогике и психологии.
История термина
Слово «суггестивность» образовано от латинского suggestio («внушение, намёк, подсказывание»), от глагола suggero («подкладывать, подсказывать, внушать»). Прилагательное suggestive в значении «намекающий, вызывающий ассоциации» зафиксировано в английском языке не позднее XIX века, когда оно утвердилось в эстетической критике применительно к описанию воздействия поэтических произведений[1].
В русскоязычную научную литературу термин вошёл через труды Александра Николаевича Веселовского, который активно пользовался им в работах по исторической поэтике (1870–1890-е годы; итоговое издание — 1913). Особую роль в закреплении понятия сыграло «Из введения в историческую поэтику» (1893), где Веселовский объяснял живучесть поэтических образов, мотивов и сюжетов их суггестивной силой: «удерживаются в памяти и обновляются те [формулы, образы, сюжеты], которых суггестивность полнее и разнообразнее и держится долее»[2]. У Веселовского суггестивность характеризует не просто эмоциональную силу образа, но его историческую жизнеспособность — способность вновь и вновь «подсказывать» читателям новые смыслы; понятие тесно связано с его теорией мотива и сюжета: устойчивые сюжетные схемы, по Веселовскому, живут именно потому, что способны вновь и вновь актуализировать новые смысловые воплощения.
Существенный теоретический вклад в осмысление суггестивности внёс Б. А. Ларин в статье «Учение о символе в индийской поэтике» (1927). Ларин ввёл в русскоязычный научный обиход понятие «затаённого эффекта» — русского эквивалента санскритского термина дхвани, — обозначающего «скрытый суггестивный смысл поэтического высказывания», разработанный Анандавардханой в трактате «Дхваньялока» (IX век)[3]. «Затаённый эффект» Ларин трактовал как элемент поэтического воздействия, «не выводимый непосредственно из речевого состава поэзии, причём не неизбежный, а только потенциальный»[4]. Параллелизм между дхвани и суггестивностью впоследствии прослеживался в работах И. Л. Галинской и других исследователей[5].
В XX веке термин получил самостоятельное место в отечественных литературоведческих словарях. Статья «Суггестивность» была включена в «Словарь литературных терминов»; понятие «суггестивная лирика» — в «Поэтический словарь» А. П. Квятковского (1966) и в «Краткую литературную энциклопедию» (т. 7, 1972; статья А. П. Квятковского и И. Б. Роднянской)[6]. Обширная статья Квятковского в «Поэтическом словаре» впервые дала развёрнутое систематическое описание этого явления, снабжённое примерами из русской поэзии; сам автор фиксировал тогдашнюю лакуну, констатируя, что «проблема природы суггестивного лиризма поэтикой почти не разработана»[7].
В конце XX — начале XXI века к понятию обращаются в нескольких новых направлениях. В области суггестивной лингвистики разработка темы принадлежит И. Ю. Черепановой, определившей суггестивную лингвистику как «качественную лингвистическую теорию, объясняющую воздействие языка на подсознание»[8]. В рамках теоретической поэтики суггестивность исследуется в обзорных работах об импрессионизме и символизме: она квалифицируется как «особая черта импрессионистической поэтики»[9].
Теоретическое содержание
Определения
Первая академическая русскоязычная дефиниция («Словарь литературных терминов», 1925) связывает суггестивность с ассоциативной продуктивностью образа, а не с его однозначным смыслом. А. П. Квятковский в «Поэтическом словаре» (1966) предложил более развёрнутую характеристику «суггестивной лирики» как особого вида лирики, опирающегося не на логические предметно-понятийные связи, а на ассоциативное сочетание смысловых и интонационных оттенков. Такая лирика, по Квятковскому, способна передавать неуловимые душевные состояния, которые трудно выразить «строго реалистическими средствами», и «очаровывать» читателя «пленительной неясностью» (выражение М. Рыльского). К её формальным приметам Квятковский относил нечёткие, «мерцающие» образы, косвенные намёки и зыбкие интонационно-речевые конструкции, поддерживаемые ритмом; по своей внутренней форме суггестивная лирика, по его характеристике, тяготеет к импрессионистическим и алогичным построениям, обращённым непосредственно к эмоциональной сфере читателя[7].
Статья в Краткой литературной энциклопедии (1972) уточняет: черты лирического «внушения» в той или иной мере присущи любой проникновенной поэзии, однако к собственно суггестивным следует относить только те произведения, в которых соответствующие приёмы выдвинуты на первый план. В качестве характеристической формулы Квятковский и Роднянская приводят строки М. Ю. Лермонтова: «Есть речи — значенье / Темно иль ничтожно, / Но им без волненья / Внимать невозможно»[6].
В словарях лингвистических терминов суггестивность определяется как «воздействие на воображение, эмоции, подсознание читателя различных ассоциаций в поэзии» посредством отдалённых тематических, образных, ритмических и звуковых ассоциаций[10].
Суггестивность и символ
Особую сложность представляет соотношение суггестивного образа и символа. Как отмечают Квятковский и Роднянская, «многосмысловая определённость символа в какой-то мере противоречит предельной неуловимости суггестивного образа»: суггестивные стихи встречаются прежде всего у А. А. Блока, уже продвинувшегося «от строгого символизма к неоромантизму», тогда как ортодоксальный символизм с его стремлением к устойчивым смысловым соответствиям тяготеет скорее к символической определённости, нежели к суггестивной размытости[6].
Суггестивность тесно связана с эстетикой музыкальности и напевности. Поль Верлен в манифесте «Искусство поэзии» (1874) противопоставил суггестию (фр. suggestion) прямому высказыванию (фр. statement), провозгласив «музыку прежде всего» (фр. De la musique avant toute chose). Стефан Малларме настаивал на том, что поэт должен не называть предмет, а внушать его: «Назвать предмет — значит уничтожить три четверти наслаждения от стихотворения…»[11].
Суггестивность и подтекст
Подтекст нередко называют «грубым приближённым аналогом» для описания природы суггестивной лирики[7]. Однако суггестивность шире подтекстового содержания: она включает не только скрытые смысловые пласты, но и фоническое, ритмическое, интонационное внушение настроений, принципиально не допускающих однозначной экспликации. О. Э. Мандельштам в «Разговоре о Данте» описывал подобное действие поэтической речи как способность ассоциациями замещать пропущенные звенья мыслительной цепочки[12].
Суггестивность и внутренняя форма
Теоретические предпосылки понятия обнаруживаются в концепции А. А. Потебни о внутренней форме слова. По Потебне, слово в поэтическом тексте «единично и вместе бесконечно»: его образ не определяет, «сколько и какое содержание будет в него вложено воспринимающим»[13]. Именно эта открытость образа к множественным ассоциативным дополнениям и составляет структурную основу суггестивного воздействия. Поэтика образного намёка, предполагающая, что воспринимающий сам достраивает смысл, перекликается также с учением В. фон Гумбольдта о языке как деятельности (др.-греч. ἐνέργεια), а не как готовом продукте (др.-греч. ἔργον).
Суггестивность и поэтическая функция
В системе Р. О. Якобсона суггестивность соотносится прежде всего с поэтической функцией языка («направленностью на сообщение как таковое»), описанной в докладе «Лингвистика и поэтика» (1960): именно поэтическая установка порождает ту «осязаемость» знаков, которая является условием возникновения суггестивных эффектов. Вместе с тем суггестивность задействует и эмотивную функцию и не сводима к чисто формальному плану[14].
Применение в литературной критике
Суггестивная лирика в строгом смысле требует, чтобы ассоциативное, интонационное и ритмическое воздействие образа доминировало над логически членимым высказыванием. Ниже приводятся наиболее устойчивые в научной традиции примеры.
Наиболее последовательным представителем суггестивной лирики в русской поэзии XIX века принято считать А. А. Фета. Его «Певица» («Уноси моё сердце в звенящую даль…») приводится в Краткой литературной энциклопедии в качестве образца суггестивной поэзии романтического типа[6].
У А. А. Блока суггестивность наиболее выражена в стихотворениях позднего периода, освободившихся от жёстких символических схем. Стихотворение «Поздней осенью из гавани…» характерно именно для этапа, когда Блок отходил от ортодоксального символизма в сторону неоромантической поэтики[6].
Квятковский и Роднянская называют примерами суггестивной лирики в русской поэзии XX века «Зимнюю ночь» Б. Л. Пастернака, в которой импрессионистические «наплывы» суггестивных деталей складываются, по их характеристике, в символически обобщённый образ, а также «Можжевеловый куст» Н. А. Заболоцкого и лирическую поэму «Река Тишина» Л. Н. Мартынова[6].
Суггестия «напева» преобладает в балладах Э. А. По («Ворон») и у раннего Г. Гейне; суггестивные черты — гипнотическую силу немотивированных образов — Квятковский и Роднянская усматривают и в стихотворении В. В. Маяковского «Послушайте!..». Песни Офелии в «Гамлете» У. Шекспира также отмечаются ими как образец суггестии напева[6].
Споры и дискуссии
Несмотря на широкое бытование термина, в научном сообществе сложились различные позиции относительно его объёма и применимости.
И. Л. Галинская (1986) указывала на терминологическую размытость понятия: одни литературоведы и критики отождествляют «суггестивность» с подтекстом или «вторым диалогом» произведения, тогда как психологи понимают под ней социопсихологическое внушение[5]. Эта неопределённость неоднократно отмечалась как препятствие к точному научному употреблению термина.
Дискуссионным остаётся вопрос о том, является ли суггестивность специфической чертой символизма или же она представляет собой универсальное свойство поэзии. В Краткой литературной энциклопедии занимается умеренная позиция: «суггестивный лиризм мало изучен; опрометчиво закреплять его за каким-либо одним направлением»[6]. Действительно, черты суггестивности обнаруживаются в народных песнях, в поэзии романтизма, в импрессионистической и авангардной лирике.
Не сводимы к единому пониманию и теоретические рамки термина. У Веселовского понятие остаётся в рамках сравнительно-исторической поэтики и описывает не столько конкретный приём, сколько коммуникативную судьбу образа во времени; в стилистике и поэтике XX века суггестивность становится скорее свойством отдельного текста или жанра[1].
В смежных дисциплинах
Индийская поэтика
Наиболее разработанная историческая аналогия суггестивности — концепция дхвани в классической индийской поэтике. Анандавардхана в «Дхваньялоке» (IX век) утверждал, что «душой» поэзии является дхвани — «скрытый суггестивный смысл», возникающий сверх буквального (санскр. abhidha) и переносного (санскр. laksana) значений слов. Три типа дхвани — васту-дхвани (суггестия предмета), аланкара-дхвани (суггестия фигуры речи) и раса-дхвани (суггестия поэтического настроения) — образуют иерархию, в которой высшим видом считается раса-дхвани, то есть внушение определённого эмоционального состояния (раса)[15]. Именно через посредство Ларина понятие дхвани получило в русскоязычной науке функцию исторического коррелята суггестивности.
Суггестивная лингвистика
Суггестивная лингвистика — направление, разработанное И. Ю. Черепановой в 1968–1997 годах, — изучает «способы суггестивного воздействия на сознание отдельного человека и на массовое сознание», уделяя «основное внимание латентным уровням языка — подпороговым стимулам, влияющим на установки»[16]. Направление связывает фонетические, ритмические и синтаксические характеристики текста с его психологическим воздействием; к суггестивным текстам относятся заговоры, молитвы, заклинания, мантры, рекламные слоганы.
Риторика и прагматика
В риторике и прагматике суггестивность рассматривается как разновидность перлокутивного эффекта — воздействия на психические состояния адресата в обход его рационально-критического контроля. В отличие от убеждения (англ. persuasion), суггестия действует через некогнитивные каналы — ритм, звук, эмотивную интонацию.
Педагогика
В педагогике под суггестивностью понимается способность голоса и речи педагога воздействовать на эмоции и поведение учеников «независимо от словесно-понятийного содержания речи». Суггестопедия Г. Лозанова применяла принципы суггестивного воздействия для интенсивного обучения иностранным языкам.
Семиотика
В семиотическом аспекте суггестивность связана с нетривиальным соотношением означающего и означаемого в художественном знаке: суггестивный образ представляет собой знак с «открытым», незаполненным означаемым, порождающим неопределённый ассоциативный веер. Это сближает суггестивность с понятием коннотации в семиотике Р. Барта и с концепцией «нулевой степени» письма.
Примечания
Литература
Первичные источники и словари
- Бродский Н. Суггестивность // Словарь литературных терминов: в 2 т. — М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель, 1925. — Т. 2. — Стб. 896.
- Анандавардхана. Дхваньялока («Свет дхвани») / Пер., вступ. ст. и коммент. Ю. М. Алихановой. — М.: Наука; ГРВЛ, 1974. — 239 с.
- Веселовский А. Н. Историческая поэтика. — М.: Высшая школа, 1989. — 406 с.
- Квятковский А. П. Суггестивная лирика // Квятковский А. П. Поэтический словарь. — М.: Советская энциклопедия, 1966. — С. 286–287.
- Квятковский А. П., Роднянская И. Б. Суггестивная поэзия // Краткая литературная энциклопедия: в 9 т. — М.: Советская энциклопедия, 1972. — Т. 7. — Стб. 244–246.
- Потебня А. А. Эстетика и поэтика. — М.: Искусство, 1976. — 614 с.
Монографии и статьи
- Галинская И. Л. Загадки известных книг. — М.: Наука, 1986. — 128 с. — (Из истории мировой культуры).
- Ларин Б. А. Учение о символе в индийской поэтике // Поэтика: Временник Отдела словесных искусств ГИИИ. — Л., 1927. — Вып. 1. — С. 6–26.
- Минц З. Г. Поэтика русского символизма. — СПб.: Искусство-СПб, 2004.
- Черепанова И. Ю. Дом колдуньи: Язык творческого бессознательного. — М.: Кокто-Центр, 1996. — 215 с.
- Якобсон Р. О. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против»: Сборник статей. — М.: Прогресс, 1975. — С. 193–230.