Слово (стихотворение Н. С. Гумилёва)

Стихотворение датируется 1919 годом (до 31 августа). Впервые опубликовано в 1921 году в альманахе «Цеха поэтов» «Дракон». Вошло в сборник «Огненный столп» (1921)^[1].

Л. Н. Лунц говорил о поэтическом мастерстве автора «Слова»:

Чёткость слов создаёт местами афоризмы, не ходульные, а настоящие благородные афоризмы: „И в Евангелии от Иоанна / Сказано, что Слово это — Бог“^[2].

Н. М. Иванова связывает название стихотворения с Евангелием от Иоанна, изначально написанным по-гречески. Древнегреческое слово logos многозначно, и основные его значения: слово, речь, устный рассказ, молва, разум, мысль^[3].

Стихотворение состоит из шести строф и по смыслу разделяется на три части, в каждой из которых по две строфы^[3].

В статье «Читатель» (1923) Н. С. Гумилёв сформулировал своё представление о поэтическом слове: «совершенные сочетания слов, подобные тем, которые некогда воскрешали мёртвых, разрушали стены»^[4]. Схожее представление выражено в стихотворении «Слово»^[5].

В первой строфе стихотворения поэт ссылается на ветхозаветную Книгу Иисуса Навина, в которой предводитель иудеев Иисус Навин по воле Бога на время битвы словом останавливает движение солнца и луны (Нав. 10, 12—14) — в стихотворении: «Солнце останавливали словом»^[5]. Там же есть эпизод о разрушении возгласом и звуком труб стен Иерихона, осаждаемых израильтянами (Нав. 6, 1—20) — у Н. С. Гумилёва: «Словом разрушали города»^[1].

Таким образом, первые две строфы — описание первозданного мира, в котором слово сохраняло изначальный творческий потенциал (могло создавать и разрушать миры)^[6]. В двух первых строфах Н. С. Гумилёв совмещает разные временные и смысловые пласты: на картину сотворение Богом земли и неба накладываются события времён Иисуса Навина^[7].

В следующих двух строфах описывается мир обывателей, «низкой жизни», в котором изначальное значение слова забылось, а на первый план выдвинулось число. Число способно передавать «все оттенки смысла», но лишено божественной творческой силы^[5]. Здесь возникает образ седого патриарха, который тростью чертит число на песке. Исследователи предполагают, что этот образ может указывать на Пифагора, который создал герметическую философию чисел (последователи Пифагора считали число основой и сущностью мироздания)^[3]. Образ патриарха имеет и другие трактовки^[7].

В двух заключительных строфах поэт возвращается к божественной сущности слова, но показывает его судьбу на земле, «средь земных тревог». В предпоследней строфе поэт напоминает людям об изначальном высшем назначении слова и о его божественной природе. Для этого поэт обращается к Новому Завету — к Евангелию от Иоанна, перефразируя один из его постулатов: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1, 1). В последней строфе слова, утратившие божественную природу, названы мёртвыми^[5][3]:

И, как пчёлы в улье опустелом,

Дурно пахнут мёртвые слова.

Поэтическое, живое, творящее слово поэт утверждает как высшую ценность. Искусство, поэзию, он ставит выше религии. Христианские философы трактуют Слово в Библии как волю Бога или как его земное воплощение — Иисуса Христа. Но Н. С. Гумилёв в своём стихотворении говорит о слове поэта, его божественной сущности. Создание стихов для него, по воспоминаниям Н. А. Оцупа, было «формой религиозного служения»^[8][3]. О. Федотов называет стихотворение «вдохновенным гимном Слову как универсальному средству общения, божественной силе мироустроения и уникальному инструменту искусства»^[5].

Проблематика стихотворения трактовалась исследователями по-разному. Так, по мнению Г. М. Фридлендера, автор выразил в нём «понимание высокого назначения поэзии и поэтического слова, призванных своим воздействием на мир и человека способствовать преображению жизни, но подвергшихся измельчанию и обесценению в результате трагического по своим последствиям общего упадка и измельчания современной жизни и культуры»^[9].

А. И. Павловский увидел в стихотворении отход от акмеизма. По его мнению, финальная строфа стихотворения выражает разочарование в постулате акмеистов, что поэт должен ограничивать себя «естеством»^[10]. М. Йованович считает, что стихотворение содержит отсылку к символике масонского ритуала, который начинается с раскрытия на первой странице Евангелия от Иоанна и продолжается поисками «утраченного Слова» (то есть тайны мастерства; слова, которое способно созидать). Масонская проблематика в стихотворении поддерживается и другими символами (орёл, пчёлы, начертание чисел на песке)^[11].

С. Л. Слободнюк трактует превращение Слова в плоть как утрату им божественной сути и силы из-за победы демонических сил^[12].

Р. Эшельман связывал проблематику стихотворения с религиозной традицией логоцентризма, в которой Слово (Логос, вездесущий разум) и есть Бог^[13].

Стихотворение написано пятистопным хореем с пиррихиями. Рифмовка перекрёстная, с чередованием женских и мужских окончаний (AbAb)^[5].