Пятистопные ямбы

Б. М. Эйхенбаум рассматривал стихотворение как «поэтический итог пережитого, как поэтическую оценку пройденного пути»^[7]. А. И. Павловский считал стихотворение более душевным и человечным, чем написанное автором прежде:

«Пятистопные ямбы» — одно из наиболее сильных произведений Гумилёва не только по отточенности найденной им строфы, верности психологической и вещной детали, по воздушности всей постройки, несмотря на живущую в стихотворении тяжёлую печаль. Оно похоже на маленькую поэму, где есть всё: война, любовь, разлука, сомнения, раскаяние — одним словом, живая, не надуманная, не экзотическая жизнь^[8].

И в первой, и во второй редакциях лирический герой (поэт-путешественник), расставшись с любимой, остаётся один на один с собой, а затем присоединяется в некой общности, называемой «мы». В первой редакции это масоны, вольные каменщики^[9], которые строят «храм торжественный и дивный», во второй — солдаты^[10].

В первой редакции после расставания герой пытается заглушить в себе крик «ветшающего Адама», он хочет быть стойким. Он присоединяется к каменщикам («Нас много здесь собралось с молотками, / И вместе нам работать веселей»), причём в это множество входят и уже умершие, и ещё не родившиеся («Нас много, но одни во власти ночи, / А колыбель других ещё пуста»). Герой растворяется в этой общности, становится частью «мы». Он перестаёт грустить о любви, осознавая великую значимость общего дела — строительства храма^[11]. Однако он не перестаёт осознавать себя поэтом, а своё творчество воспринимает как создание связи времён:

Я ж — Прошлого увидевшие очи,

Грядущего разверстые уста.

Во второй редакции герой тоже вливается в сообщество, но оно обозначается не местоимением первого лица («мы»), а словами «люди», «солдаты» (т. е. «они»). Таким образом, хотя он и присоединяется к армии, но не осознаёт себя её частью^[10]:

И в рёве человеческой толпы,

В гуденье проезжающих орудий,

В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы

И побежал, куда бежали люди,

Покорно повторяя: буди, буди.

При этом его душа счастлива оказаться среди солдат («Со звёздами беседует она, / Глас Бога слышит в воинской тревоге / И Божьими зовёт свои дороги»). В финале второй редакции возникает образ монастыря, в который устремляется душа героя^[10].

Тему войны исследователи считают одной из центральных в стихотворении. Н. А. Оцуп отмечает, что Россия в нём не парадная, она «полна достоинства, чувства долга, религиозной веры и даже милосердия к врагу»^[12]. Н. И. Ульянов увидел в стихотворении «религию викинга под христианской оболочкой» — мысль, что «воевать и побеждать значит уже быть угодным Богу»^[13]. В. К. Размахнина утверждает, что военная тема в стихотворении подаётся в русле эпической традиции и не свидетельствует о «прославлении милитаризма» (критики неоднократно обвиняли в этом поэта):

Что война — страдание и гибель, он знал лучше многих обличителей войны. Но она — факт человеческой истории, и менее всего поэт в этом факте повинен. Он видит его как данность, требующую от человека действия, выбора. „Я вдруг услышал песнь моей судьбы“ — в этом нечто большее, чем безотчётный порыв. И сознание опасности, возможной смерти, жертвенности не отвращает от выбора, а поднимает поэта над дремотной заурядностью покоя^[14].

Финал первой редакции — масонский, а финал второй — военно-христианский^[2]:

Есть на море пустынном монастырь

Из камня белого, золотоглавый,

Он озарён немеркнущею славой.

Туда б уйти, покинув мир лукавый,

Смотреть на ширь воды и неба ширь…

В тот золотой и белый монастырь!