Шестое чувство (стихотворение)

Стихотворение написано летом 1920 года. Впервые опубликовано в 1921 году в составе последнего прижизненного сборника поэта «Огненный столп»^[1][2].

Е. А. Евтушенко писал:

…Мало у кого можно найти такой мощный по концентрации мысли и стихотворной плоти шедевр, nринадлежащий не только русской, но и мировой nоэзии, как „Шестое чувство“ Гумилёва^[3].

Постсоветская критика часто трактовала стихотворение в духе различных представлений о развитии человека. Так, С. Л. Слободнюк увидел в нём полемику с антропологией Ф. Ницше:

При желании человека, обретшего „шестое чувство“, можно было бы в чём-то уподобить сверхчеловеку. Ключевым моментом расхождения здесь является способ достижения высшей фазы развития человеческого вида. Как известно, у Ницше это „воля к власти“, исходящая от личности. У Гумилёва же в качестве движущих сил определены внешние факторы: природа и искусство^[4].

И. Е. Винокурова рассматривает «Шестое чувство» как спор со статьёй А. А. Блока «Крушение гуманизма»:

…и у Блока, и у Гумилёва речь идёт о возникновении „новой человеческой nороды“, …о рождении „человека-артиста“. Однако сама операция мыслится абсолютно по-разному. Если у Блока ― это кровавый революционный акт, то у Гумилёва ― длительный эволюционный процесс.

Если символист А. А. Блок считал, что тяга к чувственным удовольствиям мешает духовной работе, то акмеист Н. С. Гумилёв ставил в один ряд эстетическое наслаждение (шестое чувство) с чувственными радостями (вино, женщины и пр.)^[5].

М. Йованович считал стихотворение иллюстрацией к масонскому учению о духовной эволюции:

Сюжет „Шестого чувства“ — о становящемся „Духе“ и трудностях его становлении; символ же „шестого чувства“, способного раскрывать связь с нематериальным миром, говорит о том, что посвящаемый в тайны мироздания уже ушёл от статуса „ученика“, получаемого лишь пятью чувствами^[6].

По мнению Н. А. Богомолова, для поэта «и стихи, и природа имеют какой-то иной, высший смысл, который невозможно воспринять нашими нынешними органами чувств». Этот смысл критик относит к категории оккультного, потому что «лишь в представлениях оккультистов дли осознания мистической сущности явлений необходим специальный орган»^[7].

Стихотворение называют одним из самых сложных для толкования в творчестве Н. С. Гумилёва. Основная его тема — творчество, духовное перерождение личности. Лирический сюжет этого стихотворения, как и многих других произведений «Огненного столпа», разворачивается как бы на границе двух миров: земного (телесного) и духовного, потустороннего^[8].

В первой строфе речь идёт о земных наслаждениях, которые дают людям пять органов чувств (зрение, слух, осязание, обоняние, вкус):

Прекрасно в нас влюблённое вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится,

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

Поэт не отрицает значимость этих простых земных радостей. Однако в следующей строфе он говорит о чём-то более возвышенном и неосязаемом:

Но что нам делать с розовой зарей

Над холодеющими небесами,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами?

Поэт замечает с горькой иронией, что это всё невозможно «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать…». Высокий смысл таких явлений всё время ускользает, но волнует душу героя («И мы ломаем руки, но опять / Осуждены идти всё мимо, мимо»). Исследователь Н. П. Локтионова отмечает, что «мотив ограниченности человеческих возможностей, несовершенства человеческой природы» звучит в стихотворении трагически. Риторические вопросы во второй строфе могут быть поняты как знак сомнения в духовных возможностях человека. Ценности духовного мира вечны, а человек смертен, к тому же его способности познания ограничены. Он может лишь прикоснуться к совершенству и величию мира, но не в силах это познать^[8].

Анжамбеман в третьей строфе и повтор «мимо, мимо» подчеркивают безостановочный бег времени и тщетность попыток человека уловить и постичь вечное. Земные радости человека кажутся скудными в сравнении с безграничностью того, что может открыть вечная природа и искусство. Тем не менее мотив надежды тоже звучит в стихотворении. Поэт верит в безграничность человеческого духа, возможность совершенствования и более глубокого познания мира. От бессилия и отчаяния лирический герой приходит к вере в преображение человека. Причём путь к преображению и познанию идёт через муки (таков путь и к мирским радостям: наслаждению женщиной предшествует мучение). Описывая муки духа, идущего к открытию «шестого чувства», муки творчества, поэт использует ряд сравнений, эмоциональный накал которых нарастает, образуя фигуру градации: дух сравнивается со страданиями мальчика, который ещё не познал любви, но уже «мучится таинственным желаньем», с «тварью скользкою» (птенцом), почуявшей «на плечах ещё не появившиеся крылья»^[8].

В последней строфе поэт показывает финал этого пути — рождение в муках таинственного «органа для шестого чувства». Искусство и природа грают в этом перерождении человека ключевую, преображающую роль:

Так век за веком — скоро ли, Господь? —

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Величие момента преображения подчёркивают такие средства выразительности, как инверсии, риторическое обращение, метафора «скальпель природы и искусства», торжественная лексика.

Сам по себе образ «шестого чувства» понимается исследователями как символ творческой интуиции, духовного преображения, нового видения жизни, позволяющего человеку преодолеть ограниченность своей природы, пространства и времени. Оно не даётся от рождения, но возникает в муках духовного и творческого поиска^[8]. Исследователь В. Петренко трактует «шестое чувство» в стихотворении как «ощущение присутствия Бога»^[9].

По мнению исследователей Н. Русовой и В. Шевцова, «орган для шестого чувства» символически соединяет духовное и земное начала в человеке, то есть внутренней гармонии, которая становится результатом работы над собой^[10].

Стихотворение написано пятистопным ямбом^[10]. Рифмовка перекрёстная, с чередованием мужских и женских окончаний (aBaB).

Стихотворение положили на музыку Юрий Вайханский^[11], Александр Матюхин и др.