Синтаксис сборника «Сумерки» (1842)

Длина предложений в «Сумерках» чаще соответствует чётному количеству строк (как правило, четырём и двум), но треть поэтических высказываний тяготеет по протяжённости к нечётным количествам стихов^[2]. Лишь 15 % от общего числа предложений совпадают с границами строфы — довольно низкий показатель в сравнении с другими авторами. Кроме того, 17 % предложений начинаются или завершаются посередине строки. Тем самым Баратынский стремится преодолеть инерцию симметрии стихового, строфического и синтаксического членения, о чём свидетельствуют, наряду с анжамбеманами, переносы части предложения из строфы в строфу^[1].

Наиболее активно в «Сумерках» Баратынского представлены сложные предложения. Частотность использования сложных предложений такова, что в среднем на одно стихотворение цикла приходится четыре полипредикативных единицы^[2]. В отдельных случаях сложные предложения могут составлять все пространство стихотворения («Скульптор», «Алкивиад», «Новинское», «Были бури, непогоды…», «Сначала мысль, воплощена…»). Преобладание сложных предложений может быть объяснено, во-первых, тем, что синтаксис поэтического произведения в целом характеризуется сугубой сложностью, поддержанной родовым для лирики требованием выразить максимум личностно окрашенного переживания в сжатой стихотворной форме, во-вторых, философской направленностью сборника «Сумерки», посвящённого центральной для позднего Баратынского теме — судьбе поэта и поэзии в «веке промышленных забот». Среди сложных конструкций в «Сумерках» большую часть составляют бессоюзные двухчастные и многочастные конструкции, что отражает характерную для лирики грамматическую тенденцию: бессоюзные предложения позволяют создавать протяжённые паратаксисные или гипотаксисные ряды при экономии метрического пространства, а также недостаточно дифференцированные, семантически синкретичные фразы, что усложняет задачу читателя, который пытается интерпретировать сопряжения «далековатых» подчас идей как обычные грамматические отношения (перечислительные, пояснительные, мотивационные и т. п.)^[1]. К примеру:

Цветет Парнас! пред ним, как в оны годы,
Кастальский ключ живой струею бьет;
Нежданный сын последних сил природы,
Возник поэт: идет он и поет^[3].

В таких контекстах части конструкций объединены в сложное целое идеей творчества, посвящённости или непосвящённости в его тайны, хотя логически могли быть расчленены на самостоятельные предложения, что упростило бы восприятие текста. Баратынский, усложняя текст, заставляет задержаться на фразе, вслушаться в интонацию и попытаться мотивировать цель сближения, а не отдаления отрезков текста^[1].

Синтаксическая семантика сложных предложений в «Сумерках» зиждется по преимуществу на отношениях обусловленности (результативных, причинных, реже — условных и уступительных), противопоставительных, атрибутивных, временных и объяснительно-изъяснительных — звеньях в цепочке размышлений лирического героя об антиномиях человеческого бытия, ходе истории, роли поэзии^[2].

Возможность «зашифровать» текст реализуют также предложения с сочинительными союзами. С помощью сопоставлений и противопоставлений, дублирования союзов, которые выражают каждый раз иной смысл, происходит нанизывание релятов, которое замедляет процедуру интерпретации произведения^[1]. Например:

Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы^[4].

Расположенные в соседних высказываниях союзы «и» выражают разные оттенки обусловленности: первый — скорее всего, следствие, второй — причину. Баратынский активно использует анафорический союз «и» — как отсылку к библейскому построению текста. В целом отсылки к священным текстам и произведениям поэтов, близких Баратынскому (М. Ю. Ломоносову, Г. Р. Державину, А. С. Пушкину др.), — одна из циклообразующих доминант «Сумерек». Эти реминисценции часто вводятся в ткань сборника как синтаксические структуры, которые реализуют гипотаксисные отношения^[1]:

Когда на играх Олимпийских,
На стогнах греческих недавних городов,
Он пел, питомец муз, он пел среди валов Народа, жадного восторгов мусикийских,
В нём вера полная в сочувствие жила…^[5]

Гипотаксис активно представлен не только в сложноподчинённых предложениях, но и в бессоюзных сложных предложениях со значениями обусловленности, пояснения и изъяснения: «Нам, из ничтожества вызванным творчества словом тревожным, // Жизнь для волненья дана: жизнь и волненье — одно»^[6], в системе союзных предложений при выражении атрибутивных, уподобительных, темпоральных и пространственных отношений, отношений причины и условия, а также поддержан разнообразными соединительно-следственными по значению сочинительными структурами^[1].

Многокомпонентные сложные предложения часто строятся по законам периодической речи. Совмещение в пределах многочастных сложных конструкций разных по значению и типам синтаксической связи частей создаёт содержательно и мелодически насыщенные фрагменты «потока сознания», в которых, несмотря на длину, позиционную разветвлённость звеньев и их информативный объём, трудно размещаются «втиснутые» во фразы смысл и одновременно бессмыслица бытия как творчества. При этом характерная для поэзии тенденция к увеличению количества сочинительных связей, выравнивающих и уподобляющих строки интонацией перечисления или завершения, приходит в противостояние с гипотаксически выстроенной логикой развёртывания философского текста^[1].

В стихотворениях «Сумерок» использовано около 140 обособленных оборотов (в среднем 7 обособлений на 1 стихотворение): преобладают деепричастные (41 синтагма), остальные виды оборотов представлены в равном количестве: причастные — 23 репрезентации, адъективные — 23, субстантивные — 25, сравнительные — 21, за исключением немногочисленных группы предложно-падежных и наречных обособленных групп (11 употреблений). Активное обращение к расчленяющим и одновременно предикативно «сгущающим» фразу обособлениям сближает стиль «Сумерек» с традицией классицистической оды. Баратынский намеренно прибегает к архаичным для начала 1840-х годов оборотам с подлежащим внутри обособленной группы (например, «На путь ему выбежав из лесу волк, // Крутясь и подъемля щетину, // Победу пророчил…»^[7]), к адъективным синтагмам, не согласованным с определяемым, к обороту с примыкающим к прилагательному или причастию инфинитивам (синтаксические галлицизмы), к соединению с помощью союза и причастного, и деепричастного оборотов. Такие устаревшие синтаксические «неправильности», дополняемые морфологическими и лексическими архаизмами, — намеренное средство «затемнения» смысла и «отстранения» от читателя, к тому моменту привыкающего к «низкой» прозе — беллетристике типа Ф. В. Булгарина и О. И. Сенковского^[1].

Обращения (29 единиц на 27 стихотворений сборника) в «Сумерках» подчёркнуто «фиктивны» или нацелены на автокоммуникацию: лирический герой апеллирует к сущностям, явлениям, лишённым дара речи, или к некоему творцу, что, скорее всего, свидетельствует об обращении к самому себе в акте саморефлексии или иронии, и очень редко — к другому лицу: например, даме. Именительные падежи в «Сумерках» часто оказываются синтаксически многозначны, что приводит к нейтрализации позиций сегмента — именительного темы, или «пролептической конструкции», и риторического обращения: «Все мысль да мысль! Художник бедный слова! / О жрец её! тебе забвенья нет; / Все тут, да тут и человек, и свет, / И смерть, и жизнь, и правда без покрова. / Резец, орган, кисть! Счастлив, кто влеком / К ним чувственным, за грань их не ступая! / Есть хмель ему на празднике мирском! / Но пред тобой, как пред нагим мечом, / Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная»^[8]. Синтаксическая многозначность именительных падежей приводит к взаимному притяжению номинативных словоформ, контаминирующих функции обращения и именительного представления («Бедный старец! / Слышу слово В сильной песни…»^[5])^[1].

Вводные и вставные конструкции, которые сближают слог с разговорным, использованы лишь в двух стихотворениях: одна из них содержится в «Коттерии», другая завершает стихотворение «Что за звуки? Мимоходом…». Множество однородных рядов (99 — в среднем 4 на стихотворение) заполняют пространство «Сумерек», замедляя тем самым «ход времени», необходимого для изречения мысли лирическим героем и понимания её читателем^[1].

Лирический герой Баратынского стремится напомнить читателю утраченное прошлое, предугадать будущее, призвать к изменению настоящего, дабы печальные предчувствия не сбылись. Такие призывы и сомнения выражают вопросительные и побудительные предложения, восклицания, получающие в лирическом контексте риторическую, медитативную или ироническую направленность, при этом чаще лирический герой не вопрошает, призывает (13 вопросов и 87 восклицаний на 27 стихотворений цикла). Неприятие наступившего «века промышленных забот» и мысль о ненужности поэзии в современном мире, которые являются лейтмотивами цикла, актуализируются благодаря активности отрицательных предложений (58 конструкций с негацией на 165 предложений)^[1].Необычный порядок размещения отдельных компонентов и конструкций в строке формирует в «Сумерках» непростой, насыщенный паузами, перебивами плавного речевого потока ритм, характерный не для напевного, а для ораторского или говорного типов интонации. Той же цели служат анжамбеманы, которые усиливают напряжение между ритмом и синтаксисом, одновременно поддерживающими друг друга и борющимися друг с другом^[1].