Сумерки (Баратынский)

По изданию 1842 года:

1. К. П. А. Вяземскому
2. Послѣдній Поэтъ
3. Предразсудокъ! онъ обломокъ
4. Новинское
5. Примѣты
6. Всегда и въ пурпурѣ и златѣ
7. Увы! Творецъ не первыхъ силъ
8. Недоносокъ
9. Алкивіадъ
10. Ропотъ
11. Мудрецу
12. Филида съ каждою зимою
13. Бокалъ
14. Были бури, непогоды
15. На что вы дни
16. Ахиллъ (напечатана 1841 года, въ Современникѣ, издаваемомъ Г. Плетневымъ, въ Санктъ-Петербургѣ)
17. Сначала мысль
18. Ещё какъ Патріархъ
19. Толпѣ тревожный день
20. Здраствуй отрокъ сладкотласной
21. Что за звуки!
22. Все мысль, да мысль
23. Скульпторъ
24. Осень
25. Благословенъ святое возвѣстившій
26. Рифма

В «Сумерки» вошло 26 стихотворений, в основном написанных в 1835—1841 годах. Тексты, помещённые в «Сумерках» по большей части были опубликованы ранее в периодических изданиях, но, как замечал Баратынский в письме к П. А. Плетнёву, «собранные вместе, они должны живее выражать общее направление, общий тон поэта»^[1].

Первые сведения о замысле издания стихотворений, написанных после выхода «Стихотворений Евгения Баратынского» (1835), относятся к началу 1840 года. Перед поездкой в Петербург Баратынский сообщал матери об одной из целей своего путешествия^[1]:

Есть и практический смысл: я намерен выгодно продать Смирдину, единственному из наших издателей, располагающему капиталом, право на третье издание моих рифмоплетений, прибавив к ним ещё один том последних своих грехов^[2].

Сделка со Смирдиным, судя по отсутствию более поздних упоминаний, не состоялась, а хозяйственные заботы заставили Баратынского отложить издательские планы: во второй половине 1840—1841 годов поэт был занят устройством мурановского имения. Только к зиме 1841—1842 годов подмосковная жизнь Баратынских обрела «мирное и тихое» течение. Вероятно, этим временем следует датировать работу поэта над сборником^[1].

К началу января 1842 года была достигнута договорённость с издателем А. И. Рене-Семёном и сборник был подготовлен к представлению в Московский цензурный комитет. Стихотворения были переписаны набело, «парадным» почерком в тетрадь четвертного формата, сохранившуюся в семейном архиве Баратынских (Рукописный отдел Института русской литературы. Ф. 33. Oп. 1. № 43). На титульном листе рукой поэта были вписаны выходные данные и заглавие сборника — «Сонъ зимней ночи» (позже рукой Баратынского исправлено на «Сумерки»). Рукопись была определена В. П. Флёрову, стороннему цензору Московского цензурного комитета. Флёров отметил к исключению целиком «антологические стихотворения» «Были бури, непогоды..» и «Ещё как Патриарх не древен я; моей» (а также, судя по всему, «Ахилл») и сделал запретительные пометы в ряде стихотворений, в числе которых «Последний Поэт», «Недоносок», «Мудрецу», «Бокал», «Толпе тревожный день приветен, но страшна…», «Рифма». Баратынский, желая «защитить» тексты, над некоторыми из них, в ответ на замечания цензора, сделал пометы, указав (не всегда верно) журналы и альманахи, в которых стихотворения, вызвавшие неудовольствие Флёрова, прежде были помещены — в том виде, в котором поэт хотел их напечатать в сборнике. Замечания цензора Баратынский учитывает единожды — переписывая заключительную строку «Недоноска» («О, бессмысленная вечность!»): из-за отмеченного к исключению эпитета изменению подвергся весь стих, который в новой редакции записывается тут же, выше над строкой: «В тягость твой простор, о вечность» — и в итоге входит в печатные «Сумерки». Наличие двух вариантов этого стиха, один из которых вызван цензурными претензиями, обозначает определённую издательскую проблему: насколько правомерно восстанавливать или, наоборот, не восстанавливать чтение цензурной тетради в окончательном тексте «Сумерек», традиционно принимаемом в качестве основного текста. Как показывает сравнение цензурной тетради с печатными «Сумерками», Баратынский в подавляющем большинстве случаев (исключением можно назвать «Недоноска») не вносил исправлений сообразно с пометами Флёрова; вероятно, чтобы избежать этой необходимости, он и не дал ход первоначальному варианту сборника^[3].

К окончательной цензурной процедуре рукопись (Ф. 33. Oп. 1. № 43) не имела отношения, а цензурная история сборника была не совсем обычной, поскольку Баратынский имел дело с цензурным комитетом дважды. Впервые предположение о повторном цензуровании было высказано Е. Н. Купреяновой в заметке о «Сумерках»^[1]:

Отсутствие на копии цензурного разрешения свидетельствует, что она не была пропущена цензурой и возвращена Баратынскому для требуемых исправлений. Сборник, несомненно, вторично представлялся в цензуру в другой копии, до нас не дошедшей. Можно заключить, что эта копия рассматривалась уже другим цензором, так как ряд непропущенных Флёровым мест вошел в «Сумерки» без изменения^[4].

Точность этих выводов подтверждается документами Московского цензурного комитета, которые позволят прояснить последовательность событий и уточнить статус тетради (Ф. 33. Oп. 1. № 43), поступившей в цензурный комитет 14 января 1842 года. На заседании Московского цензурного комитета 16 января в числе представленных к рассмотрению рукописей наличествовала и рукопись Баратынского, которая была определена цензору В. П. Флёрову. Дальнейшая судьба сборника в документах цензурного комитета не отразилась: дело о рассмотрении сборника «повисло в воздухе», не получив официального продолжения. Рукопись цензорского одобрения не получила, однако и не был не дозволена. Вместе с тем, как очевидно из обращения к печатному сборнику, лишь незначительная часть помет Флёрова отразилась в тексте. Более существенной оказалась авторская переработка отдельных стихотворений и состава сборника в целом, которой Баратынский был занят вплоть до первых чисел марта 1842 года, когда поэт вновь представил рукопись в цензуру. На этот раз он обратился к помощи своего знакомого И. М. Снегирёва, стороннего цензора Московского цензурного комитета. 13 марта на очередном заседании комитета Снегирёв доложил об одобрении рукописи^[1].

15 мая 1942 года отпечатанная книга получила билет на выход в свет. 20 мая «Московские ведомости» объявляли, что «Сумерки» поступили в продажу. Сборник, в том виде, в котором он пришёл к читателю, и его название — «Сумерки» — стали следствием цензурной неудачи первого варианта книги — «Сна зимней ночи»^[1].

Масштабы переработки книги в период января — марта 1842 года позволяет оценить сопоставление цензурной тетради (Ф. 33. Oп. 1. № 43) с печатным сборником. Неудача в цензуре стала импульсом для пересмотра многих стихотворений сборника, что отличало творческую работу Баратынского, который был взыскателен к собственным сочинениям^[5].

Вероятно, переработка сборника была начата в цензурной тетради, на что указывают отдельные поправки в рукописи, сделанные Баратынским, — в первую очередь исправление заглавия: «Сонъ зимней ночи» —> «Сумерки». Все (за одним исключением) внесённые в цензурную тетрадь изменения затем вошли в печатный текст «Сумерек». Дальнейшая работа, которая, судя по отсутствию других поправок Баратынского в цензурной тетради, продолжилась в другой рукописи, была значительной и затронула различные уровни построения сборника: от правки отдельных строк и словоформ до изменениями в раскладке текстов. К числу существенных изменений, которые произошли на пути от «Сна зимней ночи» к «Сумеркам», относятся также изменения в составе и порядке следования текстов. Например, в итоговый сборник не вошло стихотворение «Мою звѣзду я знаю, знаю…»^[5].

Творческие поиски Баратынского с его «трудной» поэтикой, «архаизированным, затруднённым языком»^[6], «сгущённой» метафоричностью, сыграли особую роль в процессе выработки нового для русской лирики XIX века «метафизического» языка, оказавшимся необходимым условием для формирования целого направления «поэзии мысли», которая тогда стала «для ряда поэтов и некоторых поэтических группировок … литературной программой»^[7][8].

Синтаксис сборника (цикла) «Сумерки» свидетельствует об архаизаторской тенденции к структурно-семантическому и ритмо-мелодическому усложнению в поэтической грамматике позднего Е. А. Баратынского, о стремлении поэта к трансформации языка и стиля в направлении большей сложности, меньшей ясности, доступности, что обусловлено как поисками «метафизического» языка, так и нежеланием удовлетворять потребности «среднего» читателя^[9].

Наиболее активно в «Сумерках» Баратынского представлены сложные предложения. Частотность использования сложных предложений такова, что в среднем на одно стихотворение цикла приходится четыре полипредикативных единицы. В отдельных случаях сложные предложения могут составлять все пространство стихотворения. Преобладание сложных предложений может быть объяснено, во-первых, тем, что синтаксис поэтического произведения в целом характеризуется сугубой сложностью, поддержанной родовым для лирики требованием выразить максимум личностно окрашенного переживания в сжатой стихотворной форме, во-вторых, философской направленностью сборника «Сумерки», посвящённого центральной для позднего Баратынского теме — судьбе поэта и поэзии в «веке промышленных забот». Среди сложных конструкций в «Сумерках» большую часть составляют бессоюзные двухчастные и многочастные конструкции^[9].

«Тайнопись» позднего Баратынского требует неторопливого чтения, знания культурных традиций, поскольку поэт перевоплощает их в своём слоге, сохраняя характерный для классицизма «синтаксический» тип фразы, историческую преемственность. Поэтому в поэтике позднего Баратынского особенно ярко высвечиваются черты, сближающие её с ломоносовской и державинской традициями — с эпохой барочной и классицистической оды, а также со стилем «плетения словес» старорусских книжников, «тёмным» языком библейского пророчества, церковной проповеди, духовного гимна и псалма^[9].