Раддигор

В городе Редерринг в Корнуолле хор профессиональных подружек невесты сокрушается, что за последние полгода не было ни одной свадьбы. Все завидные женихи надеются на союз с Розой Мейбад, самой красивой девушкой в деревне, но они слишком робки, чтобы подойти к ней. Отчаявшиеся подружки невесты спрашивают тетю Розы, даму Ханну, не думает ли она выйти замуж, но та поклялась навсегда остаться одинокой. Много лет назад она была обручена с «богоподобным юношей», который оказался сэром Родериком Мургатройдом, одним из злых баронетов Раддигора. Только в день свадьбы она узнала его истинную личность.

Дама Ханна рассказывает подружкам невесты о проклятии Раддигора. Много веков назад сэр Руперт Мургатройд, первый баронет Раддигора, преследовал ведьм. Одна из его жертв, сгорая на костре, прокляла всех будущих баронетов Раддигора: они должны совершать преступление каждый день, иначе погибнут в немыслимых муках. С тех пор каждый баронет Раддигора попадал под влияние проклятия и умирал в агонии, как только больше не мог заставить себя продолжать преступную жизнь.

После ухода потрясенных подружек невесты дама Ханна приветствует свою племянницу Розу и спрашивает, есть ли в деревне молодой человек, которого она могла бы полюбить. Роза, черпающая свои представления о добре и зле из книги по этикету, отвечает, что все молодые люди, которых она встречает, либо слишком грубы, либо слишком застенчивы. Дама Ханна спрашивает конкретно о Робине Оукаппле, добродетельном фермере, но Роза отвечает, что он слишком робок, чтобы подойти к ней, а правила этикета запрещают ей говорить, пока к ней не обратятся. Входит Робин, утверждая, что хочет посоветоваться с Розой о «друге», который влюблен. Роза говорит, что у нее тоже есть такой друг, но Робин слишком застенчив, чтобы понять намек. Преданность Розы этикету мешает ей сделать первый шаг, и они расстаются.

Прибывает старый Адам, верный слуга Робина, и обращается к нему как к сэру Рутвену Мургатройду. Робин признается, что он действительно сэр Рутвен, сбежавший из дома двадцать лет назад, чтобы избежать унаследования титула баронета Раддигора и сопутствующего ему проклятия. Он велит Адаму никогда не раскрывать его истинную личность. Появляется Ричард Донтлесс, молочный брат Робина, вернувшийся после десяти лет в море. Робин говорит ему, что боится признаться в любви Розе, и Ричард предлагает поговорить с ней от его имени. Однако, увидев Розу, Ричард сам влюбляется в нее и немедленно делает предложение. Сверившись со своей книгой по этикету, Роза соглашается^[15]. Когда Робин узнает о случившемся, он указывает на многочисленные недостатки своего сводного брата через серию сомнительных комплиментов. Осознав свою ошибку, Роза разрывает помолвку с Ричардом и принимает Робина.

Появляется Сумасшедшая Маргарет, растрепанная и безумная. Ее свела с ума любовь к сэру Деспарду Мургатройду, «злому баронету». Она ревниво ищет Розу Мейбад, услышав, что сэр Деспард намерен похитить Розу в качестве одного из своих ежедневных «преступлений». Однако Роза говорит ей, что ей нечего бояться, так как она обручена с другим. Они уходят как раз вовремя, чтобы избежать встречи с щеголями и франтами, которые пришли ухаживать за деревенскими девушками, за которыми следует сэр Деспард, распугивающий всех. Он размышляет о том, что, хотя родовое проклятие заставляет его совершать гнусное преступление каждый день, он совершает его рано утром, а остаток дня посвящает добрым делам. Ричард подходит к нему и сообщает, что старший брат Деспарда Рутвен жив, называет себя Робином Оукапплом и собирается жениться на Розе в тот же день. Обрадованный Деспард объявляет себя свободным от проклятия, так как теперь он может передать титул баронета своему брату.

Деревня собирается, чтобы отпраздновать свадьбу Розы и Робина. Сэр Деспард прерывает церемонию, раскрывая, что Робин — его старший брат и должен принять свой законный титул злого баронета. Роза, в ужасе от истинной личности Робина, решает выйти замуж за Деспарда, но тот отказывает ей: теперь, освободившись от проклятия, бывший баронет возвращается к своей старой любви и невесте Сумасшедшей Маргарет, которая пребывает в экстазе. Тогда Роза принимает Ричарда, так как он «единственный, кто остался». Робин уходит, чтобы принять свою законную личность сэра Рутвена Мургатройда.

В замке Раддигор Робин (теперь сэр Рутвен) пытается свыкнуться с ролью злого баронета, но это у него совершенно не получается. Старый Адам предлагает различные злодеяния, но Робин предпочитает мелкие проступки, которые не являются преступными, а «просто грубыми». Входят Ричард и Роза, чтобы попросить у Робина согласия на их брак, которое он дает неохотно. Слабые преступления Робина пробуждают его предков-призраков из их обычного пристанища в портретной галерее замка. Проклятие требует от них следить за тем, чтобы их преемники должным образом совершали преступление каждый день, и замучить их до смерти, если они этого не сделают. Они интересуются, как Робин выполняет это требование. Им не нравится, что преступления новоиспеченного баронета варьируются от неубедительных (подача ложной налоговой декларации: «Ничего особенного, — говорят призраки, — все так делают. Этого от тебя и ждут») до нелепых (подделка собственного завещания и лишение наследства своего нерожденного сына). Дядя Робина, покойный сэр Родерик Мургатройд, приказывает ему «похитить леди» в этот же день или погибнуть в ужасных муках. После того как призраки демонстрируют ему образец мучений, с которыми он столкнется, Робин неохотно соглашается. Он велит Адаму пойти в деревню и похитить леди — «Любую леди!»

Тем временем Деспард искупил свои предыдущие десять лет злых дел и женился на Сумасшедшей Маргарет. Теперь они живут спокойной, бесстрастной жизнью на умеренно оплачиваемой государственной службе. Они приходят в замок и убеждают Робина отказаться от преступной жизни. Когда Робин утверждает, что он еще не сделал ничего плохого, они напоминают ему, что он несет моральную ответственность за все преступления, которые Деспард совершил вместо него. Осознав степень своей вины, Робин решает бросить вызов своим предкам.

Адам тем временем выполнил приказ Робина, но, к несчастью, решил похитить даму Ханну. Дама оказывается весьма грозной, и Робин взывает к защите своего дяди. Сэр Родерик должным образом появляется, узнает свою бывшую любовь и, разгневанный тем, что его бывшая невеста была похищена, прогоняет Робина. Оставшись одни, он и дама Ханна наслаждаются кратким воссоединением. Робин прерывает их в сопровождении Розы, Ричарда и подружек невесты. Он заявляет, что по условиям проклятия баронет Раддигора может умереть, только отказавшись совершать ежедневное преступление. Следовательно, отказ «равносилен самоубийству», но самоубийство само по себе является преступлением. Таким образом, рассуждает он, его предшественники «вообще не должны были умирать»*. Родерик следует этой логике и соглашается, заявляя, что он «практически» жив.

Теперь, когда Робин свободен от проклятия, Роза снова бросая Ричарда, с радостью возобновляет помолвку с Робином. Родерик и дама Ханна обнимаются, а Ричард довольствуется Первой подружкой невесты, Зорой.

• Примечание: В оригинальной концовке все призраки возвращались к жизни. В пересмотренной концовке, замененной Гилбертом после премьеры, к жизни возвращается только сэр Родерик.

В день премьеры The New York Times, чей корреспондент присутствовал на генеральной репетиции накануне, предупредила: «Музыка не дотягивает до стандарта сэра Артура Салливана. В целом она по большей части банальна... Диалоги Гилберта в первом акте местами очень забавны, но во втором они медленны и утомительны»^[26]. Пресса в целом согласилась с публикой «Савоя», что второй акт премьеры уступал первому. The Times высказала мнение, что «веселье, которое бьет ключом в первом акте, полностью иссякает во втором, который длинный и утомительный, и заканчивается антиклимаксом бессмысленности»^[27]. The Times похвалила как либретто, так и музыку первого акта («Все сверкает вспышками остроумия мистера Гилберта и грацией мелодичности сэра Артура Салливана... почти теряешься, что выбрать для цитирования из этого изобилия юмористических богатств»), но оценила партитуру в целом как «довольно среднюю, не равную "Чародею", но, безусловно, превосходящую "Принцессу Иду"»^[27]. Журнал Punch также счел второй акт слабым: «Идея бурлеска забавна для начала, но не для продолжения»^[28]. Pall Mall Gazette сочла либретто «таким же остроумным и причудливым, как и любое из серии», хотя «вторая половина последнего акта немного затянута»^[29]. The New York Times сообщила: «второй (акт) провалился с самого начала и был мрачной и утомительной неудачей»^[22]. По сообщению St. James's Gazette, «постепенно энтузиазм угас, и интерес к истории начал ослабевать, пока, наконец, сюжет не оказался на волосок от полного краха».

Газета The Era прокомментировала: «либретто в целом очень слабое и рыхло выстроенное»^[30]. Журнал Fun задался вопросом: «Возможно ли, чтобы мы получили скучную пьесу от самого умного и оригинального юмориста современности? Увы! Это возможно — так оно и было»^[31]. По сообщению Pall Mall Budget, «актеры казались нервными с самого начала. Мисс Брэм забывала свои реплики и была не в голосе. Мистер (Джордж) Гроссмит находился в таком же положении». The Times также раскритиковала Брэм, заявив, что она «играла очаровательно, но упорно пела фальшиво». Постановка также подверглась критике: The Times заявила: «Сцена с призраками... от которой предварительные заметки и намеки посвященных заставляли ожидать многого, оказалась очень скучным зрелищем»^[27]. The Era сочла партитуру Салливана «далеко не такой свежей и спонтанной, как обычно»^[30].

Не все газеты были настроены критически. The Sunday Express озаглавила свою рецензию «Еще один блестящий успех». The Sunday Times согласилась и заявила, что произведение было «принято со всеми проявлениями восторга выдающейся и представительной публикой». The Observer также похвалил пьесу, хотя и признал, что ей «не хватает чего-то от устойчивого блеска» «Микадо»^[32]. The Daily News приветствовала нововведение Салливана (который, как обычно, дирижировал на премьере) — дирижирование палочкой с маленькой лампочкой накаливания на конце^[20]. Исследователь Реджинальд Аллен предположил, что рецензии в воскресных газетах могли быть лучше остальных, потому что их критики, столкнувшись с дедлайнами (премьера была в субботу вечером и закончилась поздно из-за длинного антракта), возможно, не остались до конца^[25]. Журнал Fun, пренебрежительно отозвавшись о либретто, сказал о музыке: «Сэр Артур превзошел самого себя»^[31]. The Pall Mall Gazette похвалила «очаровательные мелодии, свежие и восхитительные, как всегда»; The Daily News написала, что «мистер Гилберт сохраняет во всей полноте свою уникальную способность к юмористической сатире и причудливому шиворот-навыворот» и похвалила «мелодический гений Салливана, который никогда не подводит»^[29]. Lloyd's Weekly Newspaper написала: «Сэра Артура Салливана нужно поздравить»^[33].

Последующие рецензии, написанные после того, как Гилберт и Салливан переименовали шоу и внесли другие изменения, были в целом более благоприятными. Через неделю после премьеры The Illustrated London News похвалила произведение, актеров и как Гилберта, так и, в особенности, Салливана: «Сэр Артур Салливан в равной степени преуспел как в выражении утонченных чувств, так и в комическом юморе. В первом случае преобладает очарование изящной мелодии; в то время как во втором музыка самых гротескных ситуаций дышит весельем»^[2]. 1 февраля 1887 года журнал The Theatre написал: «Не может быть никаких сомнений в том, что своей превосходной постановкой последнего произведения господ Гилберта и Салливана руководство Савоя добилось еще одного из тех блестящих и прибыльных успехов, которые его предприимчивость, ум и хороший вкус неоднократно достигали — и заслуживали»^[34]. Неделю спустя The Academy посчитала, что «Раддигор» (как он все еще назывался в рецензии), вероятно, не так хорош, как «Пейшенс» или «Микадо», и не так «свеж», как «Корабль Её Величества „Пинафор“», но «он лучше, чем... "Принцесса Ида", "Пираты Пензанса" и "Иоланта"»^[35]. The Musical Times назвала произведение «одним из самых блестящих примеров, которые совместное искусство господ Гилберта и Салливана произвело на свет», и сказала, что Салливан «написал несколько своих самых свежих и восхитительных мелодий»^[36]. Однако, по мнению The Manchester Guardian, рецензировавшей манчестерскую премьеру в марте 1887 года, «слабость его центральной идеи привела мистера Гилберта к экстравагантности без остроумия и пародии без смысла»^[37].

5 февраля 1887 года The New York Times сообщила об изменении названия на Ruddigore. «Вследствие критики пьесы второй акт был изменен. Картины, за исключением одной, больше не сходят со своих рам. Залы переполнены, как всегда в Лондоне, но всеобщее мнение таково, что эта вещь потерпит еще больший провал в провинции и Америке, чем "Иоланта"»^[38]. В письме, отправленном по телеграфу в The New York Times и напечатанном 18 февраля, Ричард Д'Ойли Карт отрицал, что пьеса провалилась, заявив, что кассовые сборы опережают аналогичный период для «Микадо», несмотря на отсутствие больного Гроссмита, который к тому времени уже выздоравливал^[39]. Он признал, что в первый вечер были «единичные шиканья», потому что некоторым зрителям не понравилось появление призраков или упоминание «Верховного суда» (по словам Д'Ойли Карта, ошибочно понятое как «Верховное Существо»), но утверждал, что оба возражения были устранены путем удаления оскорбительного материала, и что в остальном реакция публики была восторженной. Он добавил: «Театр набит битком каждый вечер»^[40].

Американские постановки имели переменный успех. Спрос на билеты на премьеру был так велик, что руководство Театра на Пятой авеню продавало их с открытого аукциона^[41]. На нью-йоркскую премьеру 21 февраля 1887 года собралась «большая и блестящая» публика. «После первой половины первого акта наблюдалось явное снижение интереса со стороны публики, и следует признать, что в течение вечера были моменты, когда людям было скучно». Хотя критик похвалил многих членов актерского состава и посчитал, что постановка улучшится, когда актеры лучше познакомятся с произведением, рецензент пришел к выводу, что «Гилберт и Салливан потерпели неудачу»^[42]. С другой стороны, американский тур, начавшийся в Филадельфии шесть дней спустя, встретил гораздо более благоприятную реакцию публики. «То, что опера имеет здесь огромный успех и является еще одним "Микадо" в перспективе популярности, не вызывает сомнений... Общий вердикт таков, что Салливан никогда не сочинял более блестящей музыки, в то время как острая сатира и едкий юмор Гилберта так же блестящи, как и всегда»^[43]. Летом 1886 года Брэм тайно вышла замуж за Дж. Дункана Янга, ранее бывшего ведущим тенором труппы. В начале 1887 года, вскоре после начала проката «Раддигора», Брэм сообщила Карту, что беременна вторым ребенком, дочерью, которая родится 6 мая^[44]. Джеральдин Ульмар, игравшая Розу в нью-йоркском составе, была вызвана в Лондон, чтобы взять на себя эту роль^[45].

Гилберт ставил «Раддигор» наряду с «Йомены гвардии» и «Утопия с ограниченной ответственностью» в число трех своих любимых Савойских опер^[46]. Более поздние оценки нашли в произведении много достоинств^[23]. После того как опера была возобновлена Оперной труппой Д'Ойли Карта в 1920 году, она оставалась в их постоянном репертуаре и, как правило, занимала место в регулярной ротации других репертуарных трупп Гилберта и Салливана. К 1920 году, в переоценке произведения, Сэмюэл Лэнгфорд написал в The Manchester Guardian, что «жутковатый мотив — это настоящий гилбертовский элемент», но «опера обладает огромным очарованием среди своих более отталкивающих качеств»^[47]. В 1934 году Хескет Пирсон оценил либретто как одно из лучших у Гилберта^[48]. В рецензии 1937 года The Manchester Guardian заявила:

В 1984 году Артур Джейкобс оценил «Раддигор» так: «Одно из самых слабых либретто Гилберта, было видно (особенно после свежести изобретательности в "Микадо"), что оно довольно очевидно опирается на обновленные идеи... Сюжет предположительно является бурлеском на то, что было "заречной" мелодрамой... Но этот вид мелодрамы сам по себе был едва ли достаточно жив, чтобы над ним смеяться. Как выразилась Weekly Dispatch: "Если сценические произведения того типа, который карикатурно изображен в 'Раддигоре, или Проклятии ведьмы', и не вымерли, то они оттеснены в регионы, не посещаемые покровителями театра мистера Д'Ойли Карта"»^[50].

Исследователь творчества Салливана Джервейс Хьюз охарактеризовал песню сэра Родерика «When the night wind howls» как «бесспорно, лучшее произведение описательной музыки, которое когда-либо писал Салливан, достойное места рядом с "Лесным царем" Шуберта, увертюрой Вагнера к "Летучему голландцу" и значительно превосходящее "Пляску смерти" Сен-Санса, все из которых являются звуковыми картинами в схожем колорите. Хотя клавир не дает ни малейшего намека на сверхъестественный блеск оркестровки, он демонстрирует уверенные точки опоры, с помощью которых музыка в дюжине тактов находит свой путь от ре минора к ля-бемоль мажору и обратно, а также потрясающее воздействие вступления хора фортиссимо на прерванной каденции на аккорде си-бемоль мажор. Последующие прогрессии [представляют собой] апофеоз зрелого гармонического ресурса [Салливана]»^[51].

После неблагоприятного приема, который опера получила в вечер премьеры, Гилберт и Салливан сделали множество значительных сокращений и изменений. Салливан записал в своем дневнике^[52]:

• [23 января 1887]: Пришли Гилберт и Карт. Совещание. Решено сделать несколько изменений и сокращений.
• [24 января]: Внесены изменения в финал [2-го акта]: призраки не возвращаются к жизни.
• [25 января]: Долгая репетиция сокращений и изменений (без оркестра).
• [30 января]: Написал и оркестровал новую песню (второй акт) для Гроссмита.
• [31 января]: Занят весь день. Ходил в американское консульство подписывать договор на американский «Раддигор». Закончил партитуру нового финала.

Гилберт и Салливан внесли следующие изменения:

• Первоначальное название, Ruddygore, было изменено: из-за заявлений о том, что «ruddy» (румяный/кровавый) слишком похоже на табуированное тогда ругательство «bloody» (чертов/кровавый), вскоре оно было изменено на Ruddigore. Ответ Гилберта на слова о том, что они означают одно и то же, был таким: «Вовсе нет, потому что это означало бы, что если бы я сказал, что восхищаюсь вашим румяным (ruddy) лицом, что я и делаю, я бы сказал, что мне нравится ваша чертова (bloody) наглость, а это не так»^[54].
• «I once was as meek» (№ 16) изначально имела два куплета. В вырезанном втором куплете слуга Робина говорит, что он сменил имя со Старого Адама Гудхарта на Гидеона Кроула, так как теперь он «управляющий злого баронета». Затем Старого Адама называют «Гидеоном Кроулом» или «Гидеоном» до конца Акта II. После сокращения он оставался Старым Адамом на протяжении всего действия, за исключением одного ошибочного упоминания («Гидеон Кроул, это не пойдет!»), которое сохранялось во многих либретто вплоть до XX века.
• «In bygone days» (№ 18) была сокращена с двух куплетов до одного.
• «Painted emblems of a race» (№ 19) изначально имела два дополнительных пассажа, включая Марш призраков после того, как они спускаются со своих рам, оба из которых были вырезаны. (Это изменение могло произойти до премьеры.)^[16] Диалог между Робином и призраками после этого также был сокращен.
• Песня-скороговорка после речитатива «Away, remorse!» (№ 21a) была изменена с «For thirty-five years I've been sober and wary» на «Henceforth all the crimes that I find in the Times». Переписывание песни было вызвано письмом Гилберта Салливану от 23 января 1887 года: «Я не могу отделаться от мысли, что второй акт был бы значительно улучшен, если бы речитатив перед песней Гроссмита был опущен, а песня переложена на мотив, который позволил бы ему петь ее отчаянно — почти в страсти, поток которой унес бы его со сцены в конце. После долгой и торжественной сцены с призраками, мне кажется, слезливая песня совершенно неуместна»^[55].
• Заявленное место работы Деспарда и Маргарет (в № 22) было изменено с «воскресной школы» на «национальную школу».
• Сцена диалога между Робином, Деспардом и Маргарет перед трио-скороговоркой (№ 23) была сокращена.
• Сцена диалога перед «There grew a little flower» (№ 25) была значительно сокращена; первая версия исследовала идею «шиворот-навыворот» о том, что если бы сэр Родерик и дама Ханна поженились, ее муж был бы призраком, и поэтому она была бы женой и вдовой одновременно (эта концепция была переработана в «Великом герцоге»). Родерик изначально появлялся через люк в полу, где вокруг него были видны языки красного пламени. Это было изменено на выход из картинной рамы.
• Второе оживление призраков было отменено, оживал только Родерик. Несколько неправдоподобно, но это потребовало присутствия «хора щеголей и франтов» из Акта I в замке в конце Акта II, чтобы обеспечить четырехголосный хор для финала.
• Финал был пересмотрен и расширен, заканчиваясь переработкой «Oh happy the lily» в размере 4/4, а не прямой репризой, как раньше^[16].

Оригинальный клавир, опубликованный в марте 1887 года, представлял эту пересмотренную версию музыкального текста^[16]. Запись 1987 года, сделанная Новой оперой Садлерс-Уэллс, для которой Дэвид Рассел Халм был консультантом, восстановила большую часть сохранившегося материала из версии премьерного вечера, включая «For thirty-five years I've been sober and wary», а также дополнительную музыку из сцены с призраками. Запись и постановка частично основывались на исследованиях Халма, которые также привели к изданию партитуры «Раддигора» издательством Оксфордского университета в 2000 году, в котором музыка для некоторых пассажей была опубликована впервые^[16].

«Раддигор» не возобновлялся профессионально при жизни авторов. Когда он получил свое первое профессиональное возобновление в декабре 1920 года в Глазго — а затем в Лондоне, в октябре 1921 года — Оперная труппа Д'Ойли Карта сделала ряд дальнейших сокращений и изменений, которые были включены в партитуры и использовались в последующих постановках и записях Д'Ойли Карта^[16][56]. Дэвид Рассел Халм, редактор академического издания партитуры Oxford University Press 2000 года, приписал сокращения и другие изменения в музыке главным образом Гарри Норрису, музыкальному руководителю Д'Ойли Карта во время возобновления в Глазго, а модификации оркестровки оперы, а также новую увертюру — Джеффри Тою. Он пришел к выводу, что некоторые незначительные изменения могли быть сделаны Малкольмом Сарджентом, но в нескольких случаях Халм не был уверен, какой дирижер несет ответственность за то или иное изменение^[16][57].

Наиболее заметными изменениями были следующие:

• Джеффри Той, музыкальный руководитель Д'Ойли Карта для первого лондонского возобновления в 1921 году, предоставил новую увертюру взамен оригинальной увертюры, аранжированной Гамильтоном Кларком.
• Окончания номеров Акта I «Sir Rupert Murgatroyd» (№ 2) и «If somebody there chanced to be» (№ 3) были сокращены.
• В песне Акта I «My boy, you may take it from me» (№ 7) повторения вступления были опущены, и был сохранен только последний повтор с Ричардом.
• Дуэт Акта I «The battle's roar is over» (№ 8) был вырезан.
• Были сделаны некоторые сокращения внутри финала Акта I (№ 15), чтобы укоротить переходы между разделами.
• В сцену с призраками в Акте II (№ 19–20) были добавлены барабанные дроби и другие оркестровые эффекты.
• Речитатив и песня-скороговорка Акта II «Away, remorse» ... «Henceforth all the crimes» (№ 21a) были вырезаны.
• «Melodrame» (№ 24) была вырезана.
• Финал Акта II был заменен. Финал, сочиненный и пересмотренный Салливаном, состоял из «When a man has been a naughty baronet», плюс модифицированная реприза «Oh, happy the lily» в размере 4/4. Заменой (по иронии судьбы, довольно близкой к отвергнутому оригиналу Салливана) стала прямая реприза «Oh, happy the lily» в той форме, которую она имела в финале Акта I, в размере 9/8.

Стандартный клавир Chappell был пересмотрен в конце 1920-х годов, чтобы отразить эти изменения, за исключением того, что «Melodrame» и «The battle's roar is over» продолжали печататься. Клавир G. Schirmer, опубликованный в Америке, совпадал с пересмотренной партитурой Chappell, за исключением того, что он также включал речитатив и песню-скороговорку Робина из Акта II «Henceforth all the crimes» и обе версии финала Акта II. Публикация издания Oxford University Press в 2000 году облегчила восстановление пассажей, удаленных из оперы. Из-за множества доступных различных изданий и сложной текстовой истории произведения не существует стандартной исполнительской версии «Раддигора». Сравнивая две сохранившиеся увертюры, Джервейс Хьюз писал:

Оригинальная увертюра к «Раддигору»... представляет собой грубую «подборку», едва ли искупаемую ее энергичным окончанием. Финальная каденция отнюдь не типична для Салливана. В этой увертюре «двойной хор»... взят целиком из оперы — неудачный ход, потому что он портит свой эффект в надлежащем месте. Да и оркестровка этого пассажа не отличается особым мастерством. ... Когда «Раддигор» был возобновлен спустя примерно тридцать четыре года, эта мешанина была признана неподходящей... и новая увертюра (которая используется с тех пор) была написана Джеффри Тоем. Никаким прецедентам не следовали, и в ней нет ничего салливановского, кроме самих мелодий; если одна из них на мгновение развивается в манере, которая предполагает бальный зал с привидениями^[58], а не картинную галерею с привидениями, в этом нет большого вреда^[59].