Поэтическая вольность

В филологии под поэтической вольностью традиционно понимают намеренное отступление от языковых, метрических или стилистических норм, предпринимаемое автором ради сохранения рифмы и метра. Как отмечает В. П. Москвин, именно эти две цели являются определяющими для этого явления, а сама вольность представляет собой разновидность авторской правки, подчиняющей язык художественной задаче^[1].

Ключевое разграничение, лежащее в основе понятия, — противопоставление вольности ошибке (солецизму). Если ошибка возникает вследствие незнания нормы, то вольность — осознанный выбор, продиктованный требованиями стиха. Это различение восходит ещё к античной грамматической традиции, где солецизм понимался как нарушение синтаксической или грамматической правильности, а варваризм — как иноязычное вкрапление. Поэтическая вольность же осмыслялась как допустимое для поэта отступление, не порочащее достоинства речи. В современной лингвистике граница между вольностью и ошибкой проводится по критерию функциональной мотивированности: если отклонение от нормы служит сохранению метра или рифмы, оно квалифицируется как вольность; если же оно не несёт такой нагрузки, его следует признать солецизмом^[1].

Большинство дефиниций акцентируют функциональный аспект вольности: она служит инструментом преодоления формальных ограничений, которые накладывает на поэта силлабо-тоническая система стихосложения. М. М. Бахтин в «Эстетике словесного творчества» писал о преодолении языка как материала через «имманентное усовершенствование в определённом, нужном направлении»; поэтическая вольность в этом смысле оказывается механизмом такого преодоления^[2]. Лингвист Иван Фонадь также связывал обращение поэта к вольностям с недостаточностью традиционных языковых средств для выражения индивидуальной мысли^[1].

В ряде подходов подчёркивается связь поэтических вольностей с вариативностью языковых единиц. Согласно этой точке зрения, вольность представляет собой выбор из числа существующих в языке вариантов (фонетических, акцентологических, морфологических) того, который наиболее удобен для поддержания ритмической структуры или рифмы. А. П. Квятковский определял вольности как преднамеренные или непреднамеренные нарушения языковых, синтаксических, метрических норм, а В. П. Вомперский писал о системе версификационных вариантов, облегчавших труд литератора и поэта^[3]. О. В. Федосова предлагала расширить сферу действия явления, связывая использование вольностей не только с художественной, но и с разговорной речью. Однако подобное расширение является спорным: в разговорной речи аналогичные трансформации квалифицируются как ошибки или проявления новых тенденций, тогда как в поэтическом тексте они приобретают статус приёма^[1].

Современные исследователи предпринимают попытки систематизировать поэтические вольности по уровням языка. Наиболее распространено выделение фонетических, морфологических, синтаксических и орфографических вольностей. К фонетическим вольностям относят такие приёмы, как синкопа (выпадение звука в середине слова), апокопа (усечение конечного звука), аферезис (выпадение начального звука), а также перенос ударения (переакцентовка). Морфологические вольности связаны с использованием ненормативных грамматических форм или архаических вариантов, сохранившихся в поэтической традиции. Однако чёткое разграничение этих типов часто оказывается затруднительным. Многие вольности затрагивают одновременно несколько уровней: например, усечение звука (фонетический уровень) влечёт за собой изменение графического облика слова, а выбор одной из грамматических форм влияет на слоговую структуру и, следовательно, на ритмический рисунок стиха. В связи с этим ряд учёных предлагает более компактную классификацию, разделяя вольности на две большие группы: рифмовые и метрические. В составе последних выделяются средства, не противоречащие ортологическим нормам (например, инверсия), и те, что нарушают их (грамматические искажения, метаплазмы). Метаплазмам (звуковым переделкам слов) в этой системе отводится особое место: они позволяют изменять звуковой состав слова, сохраняя при этом ритмический рисунок стиха^[1].

Дискуссионным остаётся вопрос о границах понятия. Некоторые авторы склонны расширять его за счёт включения синтаксических фигур (инверсии, анаколуфа) или даже фактических неточностей, если их использование мотивировано требованиями стихотворной формы. Однако в таких случаях связь с поддержанием метра и рифмы часто оказывается трудно доказуемой, а выделение подобных явлений в отдельную категорию ведёт к размыванию исходного смысла термина. Синтаксические вольности, например, могут быть направлены прежде всего на расстановку смысловых акцентов, и доказать их первичную связь с ритмической задачей не всегда возможно^[1].

Особое внимание в современных исследованиях уделяется орфографическим вольностям. Л. В. Зубова рассматривает отклонения от орфографической нормы в поэзии как осознанный художественный приём, связанный с тем, что орфография консервативна и не всегда способна передать оттенки смысла. По её мнению, отклонение от стандарта лежит в основе любой поэтической образности^[4]. Е. А. Щур анализирует подобные случаи как эрративы, подчёркивая их стилистическую функцию: они могут служить для передачи аутентичного звучания, создания речевой характеристики персонажа или для поддержания ритмической структуры. При этом графическая нестандартность часто оказывается вторичной по отношению к фонетической трансформации, что особенно значимо для поэзии, ориентированной на декламацию. В ряде случаев, однако, орфографическая вольность становится приёмом, как, например, при создании неологизмов с внутренней капитализацией или при игре с дореволюционной орфографией^[1].

С. К. Константинова и А. А. Гатилова предлагают развёрнутую классификацию, включающую фонетические, морфологические, синтаксические и фактические вольности. При этом фонетические вольности они понимают прежде всего как орфографические варианты неполного стиля произношения, а морфологические — как виды грамматических ошибок, связанных с вариантами образования форм. Однако, как замечает О. С. Храмушина, подобное объединение грамматических и орфографических вариантов в рамках одной категории не всегда оправдано: многие явления, относимые к морфологическим вольностям, по сути представляют собой фонетические изменения, не затрагивающие грамматической системы. В качестве примера приводится форма умчася вместо умчась, мотивированная сохранением пятистопного ямба, — это фонетическое, а не морфологическое преобразование^[1].

В работах, посвящённых современной поэзии, нередко ставится вопрос о соотношении поэтической вольности и идиостиля. Некоторые исследователи склонны видеть в акцентологических вольностях отражение индивидуальных речевых особенностей поэта. Подобные выводы требуют осторожности, поскольку без привлечения данных об устной речи автора трудно отделить сознательный приём от естественной вариативности произношения. Более того, акцентологические варианты могут быть продиктованы не столько идиолектом, сколько традицией стихотворного размера или рифменным ожиданием^[1].

Важное место занимает вопрос о разграничении поэтических вольностей и метаплазм. Метаплазмы, понимаемые как звуковые изменения слова (аферезис, апокопа, диереза, синереза), традиционно считаются одной из ключевых разновидностей вольностей, особенно в области фонетики. Они позволяют поэту сокращать или изменять звуковой состав слова, подгоняя его под требуемый ритмический рисунок. При этом метаплазмы не всегда легко отличить от иных типов вольностей, поскольку они могут затрагивать также морфемную структуру слова и его графическое оформление. Тем не менее их функциональная природа остаётся неизменной: они служат тем же целям поддержания метра и рифмы, что и другие виды вольностей^[1].

Вопрос о разграничении поэтической вольности и ошибки восходит к античной традиции. Уже в древности складывается представление о том, что не всякое нарушение языковой нормы следует квалифицировать одинаково: намеренные отклонения, служащие украшению речи или удовлетворяющие требованиям стихотворной формы, получают особый статус, отличный от ошибок^[5].

Ключевыми понятиями, связанными с нарушениями норм, в античности выступают варваризм и солецизм. Первый понимался как ошибка в отдельном слове (лексический уровень), второй — как нарушение согласования в словосочетании или предложении (синтаксический уровень). Автор анонимной «Риторики к Гереннию» различал их именно по этому принципу: варваризм возникает, когда слово употреблено неверно, солецизм — когда ошибочно согласование между словами в группе. Диоген Лаэртский также отмечал, что солецизм представляет собой несогласованно построенную речь, тогда как варваризм — слово, противоречащее обычаю речи образованных носителей языка. По свидетельству Диогена, сам термин «солецизм» первоначально обозначал речь жителей города Солы, чей диалект со временем отклонился от аттической нормы. Грамматик Аполлоний Дискол подчёркивал, что солецизм заключается в несогласованности слов в составе словосочетания и не может возникнуть в пределах слова^[5].

Особое значение для последующей традиции имело различение, предложенное грамматиком Элием Донатом. В его трактате варваризм определяется как неправильная часть высказывания в обыденной речи; в стихотворениях же аналогичное явление именуется метаплазмом. Донат выделяет четыре способа образования варваризмов: добавление, вычитание, перемещение и изменение. Солецизм же, по Донату, представляет собой недостаток в контексте, когда части высказывания созданы вопреки правилам грамматического искусства. При этом Донат подчёркивает, что варваризм встречается в каждом отдельном слове, тогда как солецизм всегда проявляется в их сочетании. Марий Сервий Гонорат, комментируя Доната, вводит важный функциональный критерий. Он различает «заслуживающие доверия недостатки», которые называются добродетелями и делятся на метаплазмы, фигуры и тропы, и собственно ошибки. Метаплазм, по его определению, есть проявление необходимости, риторическая фигура — то, что украшено; и то и другое содержит ошибку, но эта ошибка становится добродетелью благодаря намеренности употребления. Если же нарушение совершено непреднамеренно, оно остаётся варваризмом или солецизмом. В этом суждении фиксируется принцип, который станет основой для разграничения вольностей и солецизмов^[5].

Сходные идеи развивал Флавий Сосипатер Харизий, который писал, что варваризм в прозе сохраняет своё имя, а среди поэтов называется метаплазмом. Тем самым подчёркивалось, что одно и то же явление может быть ошибкой или фигурой в зависимости от сферы употребления и наличия авторского намерения. Харизий отмечал, что в грамматике аналогичное явление именуется солецизмом, разграничивая тем самым фонетические и синтаксические преобразования. Секст Помпей Фест заявлял: если нарушение совершено намеренно, это фигура; если непреднамеренно — солецизм. Он также разграничивал варваризм и солецизм по объёму: если порок представлен одним словом — это варваризм, если же использовано много слов, неправильно соединённых между собой, — это солецизм^[5].

В средневековой традиции эти представления сохраняются и развиваются. Грамматик Диомед в «Искусстве грамматики» отмечает, что варваризм в прозе называется пороком, в поэзии же — метаплазмом. Солецизм при этом квалифицируется как фигура. Диомед также перечисляет способы образования варваризмов, совпадающие с выделенными Донатом: добавление, убавление, перемещение, трансформация. Диомед указывает на тождество природы варваризма и метаплазма, различая их исключительно по сфере употребления. Консенций подчёркивает, что метаплазм в стихотворении — это то же самое, что варваризм в обычном языке, и добавляет, что авторитет старых писателей и традиция делают некоторые отклонения дозволенными в поэзии. Кледоний в «Искусстве грамматики» включает варваризмы в число речевых недостатков наряду с солецизмами, плеоназмом и тавтологией, что свидетельствует о сохраняющемся интересе к проблеме разграничения нормы и отклонения^[5].

В грамматике Эмануэля Альвареса разграничение получает развёрнутое выражение: варваризм относится к отдельному слову и портит выражение, солецизм же касается композиции и портит сочетание слов. Альварес также подчёркивает, что варваризм может быть либо иностранным, либо латинским, но обязательно искажённым, тогда как солецизм представляет собой порочную композицию. Филолог признаёт, что в поэзии добавление, убавление, перемещение и изменение звуков становятся особыми средствами^[5].

В XIX веке эти представления сохраняются. Огюст Алексис Флориал Барон разграничивает варваризмы и солецизмы по уровню языка: варваризм грешит против словаря, солецизм — против грамматики и синтаксиса. М. Л. Гаспаров в «Литературном энциклопедическом словаре» относит к солецизмам неправильные языковые обороты, включая употребление нелитературных слов (варваризмы, диалектизмы, вульгаризмы) и неправильные сочетания слов (плеоназм, эналлага, анаколуф). При этом Гаспаров отмечает, что разграничение солецизма и фигуры речи опирается на достаточно размытые критерии неправильности и выделенности, а также на принадлежность к определённому стилю: фигуры речи являются принадлежностью высокого стиля, в котором нет места ошибкам^[6].

В лингвистике XX—XXI веков понятия варваризма и солецизма претерпели изменения. Варваризм понимается прежде всего как неадаптированное иноязычное вкрапление, то есть один из видов заимствования, и уже не сопоставляется непосредственно с понятием нормы. Солецизм же определяется как нарушение морфологических или грамматических норм литературного языка без ущерба для значения слова или выражения. В современной филологии сохраняется потребность в чётком разграничении поэтических вольностей и солецизмов. Ряд исследователей предлагают рассматривать метаплазмы в рамках раздела об ошибках, оговаривая, что грамматически они являются ошибками, но в поэзии выступают как поэтические вольности, а в риторике — как особые средства. Однако такой подход не учитывает известный античной риторике принцип противопоставления ошибок и метаплазмов по критерию непреднамеренности^[5].

Показательны суждения А. П. Квятковского, который определяет солецизм как нарушение грамматических норм, а поэтическую вольность — как отклонение от норм^[7]. При таком подходе, однако, остаётся неясным, по какому критерию одно и то же языковое явление в поэзии следует относить к солецизму, а к поэтической вольности. Функциональный критерий позволяет снять это противоречие: наличие цели (создание выразительности) переводит отклонение из разряда ошибок в разряд осознанного приёма^[5].

Обобщая античную и средневековую традицию, можно выделить три основных положения, значимых для разграничения рассматриваемых понятий^[5]:

• варваризм и солецизм осмысляются как нарушения разных языковых уровней: варваризм — ошибка в слове, солецизм — ошибка в сочетании слов;
• варваризмы и солецизмы противопоставляются метаплазмам (как разновидности поэтических вольностей) по двум критериям: непреднамеренности versus преднамеренности, отсутствию versus наличию функции украшения речи;
• авторы, отождествляющие природу метаплазма и варваризма, разграничивают эти понятия по сфере употребления: метаплазмы признаются принадлежностью поэтической речи, тогда как варваризмы — погрешностью прозы.

Понятие поэтической вольности восходит к античной традиции. По одним источникам, оно введено римским ритором Квинтом Корнифицием (I век до н. э.), по другим — принадлежит александрийскому грамматику Аристарху Самофракийскому^[8]. Уже в античности под этим понятием понимали допустимые для поэта отступления от языковых норм, продиктованные требованиями стихотворной формы^[5].

В европейской традиции показательно определение португальского грамматика Эмануэля Альвареса (XVI век), который, ссылаясь на Горация, писал: «В стихах, которые, по словам Горация, всегда имели право осмелиться на что угодно, даже если их к этому не принуждали, слоги иногда злоупотребляют сами по себе»^[9]. В этом суждении зафиксировано важное свойство поэтической вольности: она может выступать и как необходимость, и как проявление авторской свободы^[5].

В русскую поэтику термин входит в XVIII веке — в эпоху становления силлабо-тонического стихосложения и активной литературной полемики о границах допустимого в поэтическом языке. Г. О. Винокур связывал возникновение русских поэтических вольностей с противоречием между развитием общенационального языка и интересами стихотворной литературы: поэты, стремившиеся освободить литературу от церковнославянского влияния, вынужденно удерживали в стихах архаичные формы для сохранения метра и рифмы^[10].

Первым систематическим описанием поэтических вольностей в отечественной филологии стал трактат В. К. Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735). Тредиаковский определяет вольность как «некоторые слова, которые можно в стихе токмо положить, а не в прозе» и приводит перечень из 12 приёмов. В их числе: сокращения в глагольных окончаниях, усечение конечного «й» в прилагательных (довольны вместо довольный), замена «ю» на «й» (совершенной правдой вместо совершенною правдой), использование акцентных вариантов (цвёты и цветы́), а также стилистически окрашенные лексические замены (рать, рыцарь). Важным критерием Тредиаковский считал употребительность: вольность допустима, если слово «прямое российское и ещё так, чтоб оно несколько и употребительное было»^[11]. Тредиаковский также легализовал употребление звательного падежа (Боже, Господи), считая его допустимой вольностью в стихах «образом славенских», и лексические вкрапления из книжной (рать, витязь) и народной поэзии (тугой лук, бел шатёр)^[12].

Почти одновременно с Тредиаковским к проблеме обращается А. Д. Кантемир в «Письме Харитона Макентина к приятелю о сложении стихов русских» (1743). Кантемир впервые предлагает разделение вольностей на два типа: вольности «в мере стихов» (метрические) и вольности рифм. К метрическим он относит выбор фонетических вариантов: сокращение звуков (мя, тя вместо меня, тебя), замены (переменение -ие на -ье), прибавления (добавление «о» к предлогу). В области рифмы Кантемир допускает неточные созвучия (утка — дудка), рифмы для глаза (просты́й — о́стрый), а также использование инфинитива на -ти. Кантемир подчёркивал, что вольность — не разрушение правил, а «неважное и маловременное» отступление от них, вызванное необходимостью согласовать «здравый смысл с рифмою»^[13].

А. П. Сумароков, полемизируя с Тредиаковским, занимает более жёсткую позицию. Он требует чёткого разграничения вольности и ошибки: вольность допустима лишь как осознанный выбор варианта, обеспеченного языковой традицией. Если отступление не вызвано формальной необходимостью, оно должно квалифицироваться как солецизм. Такой подход отражает рационалистическое понимание поэтической нормы^[5].

М. В. Ломоносов предлагал иную, стилистическую трактовку вольности. В «Кратком руководстве к красноречию» (1765) он определял вольность как «смелое представление важной речи», то есть нарушение ситуативной уместности — речь, обращённая к высокому адресату без подобающей осторожности^[14]. Это понимание, однако, не стало основным в истории термина^[5].

На рубеже XVIII—XIX веков вопрос о границах вольности остался актуальным. А. Байбаков в «Правилах пиитических» (1790) определяет вольность как «некоторое изменение слов, употреблением утверждённых», приводя в пример пары рукою — рукой, чистый — чист, хотя — хоть. Он предостерегает от «странных, диких и нелепых» слов, напоминая, что излишняя вольность может вести к ошибкам^[15]. В. С. Подшивалов в «Краткой русской просодии» (1798) также призывает к умеренности: «Не гоняйтесь за странностями», — и критикует тех, кто «коверкает слова странными образами», переносит ударение или создаёт неточные рифмы (строфъ — стишковъ)^[16]. К концу XVIII века поэтические вольности вновь начинают восприниматься не как маркированные «славенские» или поэтические элементы, а как нейтральные грамматические варианты, допустимые в стихах^[17].

В XIX веке отношение к поэтическим вольностям ужесточается. В. Г. Белинский в статье о «Руслане и Людмиле» А. С. Пушкина резко отзывается о поэтах допушкинской поры, которые «уродовали русский язык незаконными усечениями, насилием грамматики и разными „пиитическими вольностями“». Сам Пушкин в «Опровержении на критики» (1830) признаёт отдельные грамматические погрешности (остановлял взор на отдалённые громады, воил вместо выл), но исследователи видят в них не ошибки, а выбор варианта, продиктованный стиховой задачей^[18]. К середине XIX века традиция поэтических вольностей преодолевается: норма становится более стабильной, и необходимость в регулярных отступлениях от неё отпадает^[19].

В XX веке понятие возвращается в научный обиход как инструмент стиховедческого и лингвистического анализа. В трудах В. М. Жирмунского, М. Л. Гаспарова, Б. В. Томашевского поэтическая вольность осмысляется в контексте соотношения ритма, синтаксиса и языковой нормы. В современной филологии сохраняется традиционное понимание вольности как отступления от нормы, мотивированного метром или рифмой. При этом активно обсуждаются её виды, граница с ошибкой и роль в идиостиле поэта^[5].