Дрейф самоходной баржи Т-36

На острове Итуруп баржи, включая «Т-36», использовались в хозяйственных целях — в основном для разгрузки судов, которым малая глубина и каменистое дно не позволяли подойти к берегу^[3]. В небольшом кубрике^{[прим. 3]} в кормовой части баржи^[10] имелись четыре койки, стояла небольшая печка, на которой можно было готовить еду, и располагалась переносная радиостанция^[8].

Экипаж баржи «Т-36» состоял из четырёх военнослужащих военно-строительных частей СССР. Старшиной баржи был 21-летний младший сержант Асхат Зиганшин, прошедший после призыва в армию восьмимесячную подготовку к вождению маломерных судов в южносахалинской школе старшин-рулевых^[4]. В составе экипажа были два окончивших учебное подразделение моториста — 20-летние рядовые Анатолий Крючковский и Филипп Поплавский — и служивший первый год рядовой Иван Федотов^{[прим. 4]} (остальные трое служили по второму году)^{[4][прим. 5]}. Федотов, прибыв на замену отправленного на лечение предшественника, отравившегося угарным газом от печки^[8], оказался в экипаже за две недели до описываемого происшествия^[14] — он единственный из всех был женат, а жена ожидала рождения ребёнка в феврале 1960 года^[11]. Экипаж фактически жил на барже^{[14][15][прим. 6]} и покидал её, например, чтобы сходить по очереди в баню или в красный уголок^[17][18]. Поскольку военнослужащие числились в штате гарнизона острова, они имели «сухопутные» звания и военную форму^[3].

В декабре 1959 года все шесть имевшихся на острове самоходных барж были вытащены на берег, чтобы переждать зимний период сильных штормов, от которых было невозможно укрыться в заливе^[4], и провести плановые ремонтные работы^[3]. Имевшийся на судах неприкосновенный запас продуктов, рассчитанный на десять суток, был сгружен на берег^{[3][8][19][прим. 7]}. Однако пришёл приказ подготовиться к разгрузке последнего, несколько запоздавшего судна, и две баржи незадолго до 17 января были спущены на воду^[3][20][8]. Обе получили по полторы тонны дизельного топлива и трёхдневные запасы питьевой воды и продовольствия^[4]. К бочке в 150—200 метрах от берега^[3] была пришвартована «Т-36», а к ней, в свою очередь, «Т-97»^[17][4].

Шторм начался после полуночи 17 января^[21]. Не выдержав натиска стихии, лопнул трос, соединявший связку барж с бочкой. Чтобы избежать взаимных соударений, экипажи расцепили баржи^[4]. Радиосвязь с берегом поддерживалась каждые десять-пятнадцать минут, и сообщение о срыве со швартовки также было передано на берег. Подобное случалось и раньше, поэтому экипаж действовал, как обычно — запустил оба двигателя баржи^[3], чтобы отойти от берега и не разбиться о прибрежные скалы. Однако бросить якорь на удалении от берега не удалось (по воспоминаниям Крючковского, «думали отдать якорную цепь — а она вся замёрзла… нечем её отрубать»^[15]), поэтому были просто остановлены двигатели. Когда через 45—50 минут баржу снова стало прибивать к берегу, двигатели вновь были запущены — так повторялось несколько раз^[6]. Борьба со стихией продолжалась более десяти часов.

В один из моментов радиостанцию, согласно воспоминаниям Крючковского, «несколько раз сильно тряхнуло», что привело к её выходу из строя^{[11][прим. 8]}. Берег был виден плохо, заряды снега чередовались с дождём. Неожиданно для экипажа, в полдень 17 января, ветер сменил направление — над Итурупом прошёл центр циклона — и баржу понесло в открытый океан^[24]. Зиганшин посчитал необходимым в такой ситуации выброситься на берег, но при первой попытке это сделать баржа столкнулась со скалой и получила пробоину — вода стала затапливать машинное отделение. При следующей попытке, около 22 часов, когда баржа уже касалась днищем грунта, двигатели заглохли — закончилось топливо. Штормовой ветер понёс потерявшую ход баржу в открытый океан^[25]. Пробоину в машинном отделении экипаж смог частично залатать, прижав к ней доску с помощью домкрата^[4][8]. Экипаж баржи «Т-97» оказался удачливее — им удалось благополучно выброситься на берег^[26].

На берегу было известно о борьбе баржи со стихией, однако больше сообщений с баржи не поступало. Была создана оперативная группа по руководству поисками^[21][27]. Несмотря на штормовую погоду, поиск осуществлял вышедший в море сторожевой корабль пограничных войск^[28]; c улучшением погодных условий для поиска в океане были задействованы самолёты^[21][29][3]. Для обследования берега была отправлена группа из пятнадцати солдат^[21]. Обнаруженные ими обломки (по словам Зиганшина, «на берег Итурупа выбросило спасательный круг с нашей баржи и разбитый ящик из-под угля с бортовым номером „Т-36“»^[8]) дали основание полагать, что баржа затонула, а экипаж погиб. По окончании всех поисковых операций родным были отправлены извещения о сыновьях, пропавших без вести^{[30][3][20][прим. 9]}.

Зиганшин впервые за два дня записал в судовой журнал^[⇨] подробности обстоятельств случившегося^[31]. Из найденной в кубрике газеты^{[32][прим. 10]} (в заметке была приведена и карта) экипаж узнал, что район океана, в который, по их оценкам, течение и ветер несли баржу, закрывался для судоходства и полётов авиации на период с 15 января по 15 февраля в связи с испытаниями межконтинентальных баллистических ракет^{[35][36][прим. 11]}. Исходя из этого, Зиганшин предположил, что «до начала марта их искать не будут», и принял решение об экономии продуктов и воды^{[39][8][19][прим. 12]}. Тем не менее «на всякий случай» в рубке было организовано круглосуточное дежурство^[14].

На второй день дрейфа экипаж провёл «инвентаризацию». В наличии имелись: примерно два ведра картофеля^[41][39], буханка хлеба, полтора килограмма свиного жира, полторы банки свиной тушёнки^[6], остаток воды в чайнике (двухвёдерный бачок с питьевой водой опрокинуло во время шторма^[3][42]), около килограмма пшена с горохом, пачка чая и кофе и примерно полсотни спичек^[43]. Хранившийся возле дизелей — в тепле^[3] — картофель в шторм рассыпался по полу и оказался пропитанным дизельным топливом^[3][39]. Значительное количество пресной воды — свыше 120 литров^[14] — имелось в системе охлаждения двигателей баржи — «рыжей от ржавчины, с металлическим привкусом»^[3]. Чтобы растянуть запас этой воды как можно дольше, дрейфующие собирали дождевую^[18]: расстилали на палубе простыни, а когда те под дождём намокали — отжимали из них воду^[3].

В качестве топлива для печки солдаты первоначально использовали доски от ящиков, пробковые спасательные пояса^[22], спасательный круг, тряпки, обрывки бумаги^[44], ветошь, доски от двух коек^[3].

Несмотря на решение об экономии продуктов, Зиганшин убедил товарищей, что нельзя резко переходить на скудный рацион, так как можно сразу ослабнуть. Поначалу в день на каждого приходилось три картофелины, две ложки крупы и две ложки свиной тушёнки, но вскоре рацион сократился до одной картофелины и одной ложки крупы на человека^[44]. 27 января экипаж отметил день рождения Крючковского удвоенной нормой — по две картофелины и по две ложки крупы на человека. В качестве подарка было решено преподнести имениннику ещё одну порцию воды, но уговорить его принять такой подарок не удалось, и вода была поделена на всех четверых^[45].

Течение и ветер относили баржу на юго-восток. Выйдя из Курильского течения, она была подхвачена одной из ветвей течения Куросио, что ещё более ускоряло удаление от берега^[22]. Через несколько дней после начала дрейфа баржа попала во второй шторм^[23]. Первые две недели экипажу приходилось всё время откачивать и вычерпывать воду из трюма, так как баржу постоянно затапливало^{[20][8][прим. 13]}. Чтобы сохранять плавучесть баржи, также требовалось скалывать намерзающий лед с лееров, с бортов и рубки^[47]. Свободное время проходило за чтением книг, оказавшихся у Федотова. Поплавский играл на старой гармошке^[6], оставшейся от предыдущего экипажа^[4]. Вслух читали роман Дж. Лондона «Мартин Иден»^[23]. По воспоминаниям Зиганшина: «Спорили о том, почему Мартину Идену не удалось найти другого выхода, кроме самоубийства»^[48].

Через 15 дней закончились мясные консервы и остался только картофель^[49], из которого каждый день варили «суп». Затем стали готовить «суп» раз в двое суток — одна картофелина и ложка свиного жира на четверых. Описывая период середины февраля, Федотов отмечает: «Вечерами мы с надеждой рассматривали обрывок газеты с оттиском карты района, где проходили испытания баллистической ракеты. Нас не оставляла мысль, что корабли, возвращавшиеся из района испытаний, заметят нас»^[50].

К началу февраля легкодоступные горючие материалы на барже закончились, и дрейфующие стали изыскивать возможности дальнейшего поддержания огня^[51]. В предположении, что в топливных баках, крышки которых находились в залитом водой трюме баржи, оставалось какое-то количество топлива, экипаж за несколько дней смог при помощи помпы и подручных средств осушить трюм. Однако их ждало разочарование: в баки попала вода^[52]. Тогда в дело пошли кранцы — автомобильные покрышки в количестве четырёх штук, которые были прикованы цепями к бортам баржи^[53][14]: их вытаскивали на палубу и кухонным ножом отпиливали куски, которые бросали в печку — одной покрышки хватало на неделю^[3]. Разделка очередной покрышки не приспособленным для этого ножом занимала много времени и труда — «за несколько часов нож углублялся в покрышку на два сантиметра» — и стала главным занятием всего экипажа^[54].

День Советской армии (23 февраля) прошёл без «супа» — праздник отметили, выкурив последний табак, а последняя картофелина была съедена 24 февраля^[55]. Скудные запасы еды удалось растянуть на 37 дней^[14]. Затем в пищу пошло всё, что хотя бы отдалённо напоминало съестное — кожаные ремни, нижние (кожаные) части кирзовых сапог, хозяйственный веник из побегов бамбука, мыло, зубной порошок^[3] (по другим источникам — зубная паста^[20]). Кружочки кожи были обнаружены под клавишами гармошки^[20][8] — как шутили дрейфующие, «мясо первого сорта: без гуталина»^[4]. Подобной кожей были оклеены и картонные меха гармошки^[3]. По воспоминаниям Зиганшина:

Прежде чем есть кожу от кирзовых сапог всем, Зиганшин решил испытать эту «еду» на себе: «Я съем её первый, и если через сутки не заболею, значит, её можно есть и вам. Вот так»^[56].

В редкие дни, когда океан утихал, дрейфующие пытались ловить рыбу — распустили капроновый канат и сплели из его нитей леску, выточили рыболовный крючок из гвоздя и блесну из консервной банки^[3], — но эти попытки оказались безуспешными^[8]. Попытка загарпунить при помощи багра проплывающую акулу — «метра два», «к самому борту подходила» — также не увенчалась успехом^[57].

Примерно на сороковой день дрейфа был замечен первый проходящий корабль, но попытки привлечь его внимание, как и следующего судна, оказались безрезультатными^[14].

4 марта дрейфующим удалось выловить в волнах стеклянный шар-поплавок от японских рыболовных сетей. К нему они прикрепили гильзу с запиской о происшествии и сделанный ими из куска холста флаг ВМФ СССР, и отпустили поплавок в море^[58][59].

В последние дни дрейфа истощённые солдаты сшили из одеял своеобразный мешок и спали в нём все вместе, согревая друг друга теплом своих тел^[3][11]; их стали одолевать слуховые галлюцинации^[20]. Обессиленные, они договорились, что почувствовавший полное исчерпание сил скажет об этом остальным, дабы иметь возможность попрощаться, а последний оставшийся в живых запишет на каком-нибудь видном месте баржи их имена^[3][11].

7 марта примерно в 2 часа дня дрейфующие увидели третье судно, но и оно прошло мимо^[60].

Всего дрейф продолжался 49 дней^{[9][61][14][39]} — Зиганшин до последнего момента вёл бортжурнал^[14], у него были часы с календарём^[8]. Кроме того, по словам Крючковского, «чтобы не потерять счёт времени, мы записывали дни на стенке»^{[11][прим. 14][⇨]}. На всём протяжении дрейфа температура окружающего воздуха была в пределах от 0 до 7 градусов Цельсия^[63].

7 марта^{[прим. 15]} 1960 года около 3 часов дня^{[64][6][прим. 16]} баржа была обнаружена патрульным самолётом американского авианосца «Кирсардж», направлявшегося из Йокосуки в Сан-Франциско. В момент обнаружения баржа находилась на отдалении около 15 морских миль (28 км)^[46] от авианосца по левому борту от него с курсовым углом 33°. Спустя две минуты после принятия сообщения об обнаружении баржи авианосец, следовавший на тот момент курсом 83°, изменил курс по направлению к месту обнаружения^[65]. В разных источниках место обнаружения характеризуется как находившееся на расстоянии примерно 900 морских миль (1700 км) от острова Итуруп^{[прим. 17]}, 720 морских миль (1300 км) от острова Маркус^[66] и 1000 морских миль (1900 км) от атолла Мидуэй^[46]. К этому времени у дрейфующих оставалось всего три спички^{[14][прим. 18]}.

Согласно воспоминаниям Федотова, два самолёта (которыми, как выяснилось впоследствии, управляли американские пилоты Глен Конрад и Дэвид Мерикл) сделали над баржей круг и улетели, а через некоторое время появились два вертолёта^[67]. По словам капитана авианосца, замеченные на барже люди стояли, прислонившись к надпалубному строению^[9].

Первым на борт авианосца был доставлен Зиганшин^{[14][прим. 19]} — экипаж изначально не имел намерения покидать баржу, и Асхат, как старший по званию, планировал провести переговоры с американцами, попросить «запас горючего, воды, еды, карту», и возвращаться домой «своим ходом»^[11]. Однако об этом не могло быть и речи: военнослужащие были в состоянии крайнего истощения и находились на грани жизни и смерти. Получив от американцев заверения, что «баржу заберёт другое судно»^{[прим. 20]}, Зиганшин успокоился. Затем на борт авианосца были доставлены и остальные^[4][8], при этом бортжурнал^[⇨] был забыт на барже: по словам Крючковского, командира в тот момент больше волновало, что на барже осталось три стакана собранной дождевой воды^[11].

Спасённым предложили бульон, белый хлеб и кофе^[46]. Американцев поразило, что солдаты в таком состоянии сохранили человеческий облик и самодисциплину — когда им предложили еду, они не набрасывались на неё, а спокойно передавали тарелку товарищам^[18]. Все четверо ели понемногу, понимая, что от большей порции могут умереть, как случалось с людьми, пережившими длительный голод — по словам Зиганшина, он приобрёл этот опыт в детстве, во время войны^[14][18]. После еды спасённых повели в душевую — там Зиганшин потерял сознание и очнулся уже на койке в лазарете^[14].

По наблюдениям главного врача авианосца Фредерика Беквита, солдаты потеряли в весе от 30 до 35 фунтов (14—16 кг) каждый^[70][71] (по другим сведениям — от 35 до 40 фунтов^[46][9]). Крючковский вспоминал впоследствии: «Когда меня взвешивали, смотрю: что-то весы показывают ещё больше, чем я весил раньше. А шкала-то на них в фунтах»^[3]. 13 марта все четверо были переведены из лазарета авианосца в две каюты^[49]. Питаясь пять раз в день, они за неделю прибавили в весе примерно по 7 фунтов (3 кг)^[70].

Согласно пресс-релизу министерства обороны США № 257-60 от 8 марта 1960 года, первая информация от спасённых, не говоривших на английском, была получена членами экипажа авианосца, не владевшими русским языком (использовался, как отмечено в пресс-релизе, «ломаный русский»). Эта информация была донесена до командира корабля, затем передана в штаб-квартиру тихоокеанского флота в Перл-Харборе. Советское посольство в Вашингтоне было поставлено в известность о спасении четырёх военнослужащих вечером 7 марта^[64] (в Москве было 8 марта), однако руководство советского государства поначалу не знало, как реагировать на эту новость^[72]. Тем временем, пройдя все инстанции, новость попала в американские газеты, в которых первые публикации о происшествии появились 9 марта со ссылками на сообщения ВМС США^{[73][прим. 21]}.

Через трое суток после спасения на борт авианосца с Гавайских островов был доставлен переводчик^{[76][4][прим. 22]}. Первая встреча спасённого экипажа с американскими журналистами, прибывшими на авианосец на двух самолётах Grumman C-1 Trader^[78], состоялась 14 марта — когда до Сан-Франциско оставалось ещё около 500 км^[49]. Незадого до этого с Зиганшиным связался по телефону собственный корреспондент «Правды» в Нью-Йорке Борис Стрельников и, предупредив о предстоящей встрече, попросил «не говорить ничего лишнего». Пресс-конференция оказалась короткой — после первых вопросов у Зиганшина от волнения и перенапряжения ослабленного организма пошла кровь из носа, и пресс-конференцию пришлось закончить. Чуть позже он ответил на некоторые вопросы журналистов^[14][8].

В СССР первая публикация о происшествии появилась 12 марта 1960 года в газете «Известия», в которой, в частности, сообщалось (со ссылкой на агентство Юнайтед Пресс Интернэшнл): «6 марта американский самолёт, нёсший в Тихом океане патрульную службу для авианосца, обнаружил на поверхности океана лёгкую баржу. На ней находились четверо советских людей, сержант и трое рядовых военнослужащих. Последний раз они видели землю 18 января». Публикация сопровождалась картой с отметкой места обнаружения, перепечатанной из газеты «New York Herald Tribune»^[9]. На следующий день «Известия» сообщили, что «указанная баржа была унесена в океан 17 января от одного из островов Курильской гряды» и уточнили имена и должности спасённых советских военнослужащих^[79]. Более подробная информация появилась в «Известиях» 16 марта 1960 года — материалам была отведена целая полоса под общим заголовком «Сильнее океана»^[72].

На протяжении дрейфа Зиганшин вёл судовой журнал: записывал настроение экипажа, кто чем занимается. Потом писать стал реже, поскольку ничего нового не происходило. «Спасли нас 7 марта, а не 8-го, как мы решили: просчитались на сутки, позабыв, что год високосный и в феврале 29 дней», — рассказывал он впоследствии^[8]. В последний день Зиганшин сделал запись о появлении самолётов и вертолётов, однако, о чём он с сожалением вспоминал позже, бортжурнал баржи при эвакуации был забыт в рубке^[14].

15 марта авианосец прибыл в Сан-Франциско. Спасённые военнослужащие были доставлены двумя вертолётами на берег, где их встретил представитель советского посольства в США^[49] Анатолий Кардашев^[82], вокруг них собралось около полусотни журналистов, включая трёх советских^[83]. Сопровождавшие спасённых медицинские работники авианосца доложили, что ребятам нужен только отдых, а в их рационе нет никаких ограничений^[83]. В отеле, где их разместили в номере по соседству с советскими журналистами, Федотов узнал, что у него родился сын — многочисленные известия об этом поступили в редакции московских газет. В отеле их не оставляли в покое американские журналисты^[84]. Была устроена пресс-конференция, где члены экипажа «Т-36», одетые в предоставленные правительством США гражданские костюмы, отвечали на многочисленные вопросы, связанные с данным происшествием и с чудесным спасением. Мэр Сан-Франциско вручил героям символические ключи от города^[85][8] — до этого такие ключи получили только Галина Уланова и Никита Хрущёв^[14]. 17 марта на первых полосах советских газет министр обороны СССР Р. Малиновский выразил благодарность командиру и личному составу авианосца «Кирсардж», а председатель Верховного совета СССР Никита Хрущёв — мэру Сан-Франциско Джорджу Кристоферу и президенту США Дуайту Эйзенхауэру^[86][80][87].

18 марта военнослужащие были отправлены самолётом в Нью-Йорк^[88], где они несколько дней отдыхали под присмотром врача посольства А. Н. Озеровой^[89][90] в принадлежавшем СССР особняке «Килленворт» в Глен-Ков, использовавшемся для размещения советской делегации в ООН^[91]. Перед дорогой домой каждому из четверых от посольства было выдано по 100 долларов^[14][20][19], которые они потратили во время экскурсии по городу. По настоянию Озеровой, запретившей им межконтинентальный перелёт^[14][91], солдаты были отправлены в Европу на трансатлантическом лайнере «Куин Мэри» 23 марта^[92]. После прибытия 28 марта во французский порт Шербур^[81] они выехали в Париж^[93]. 29 марта на самолёте «Ту-104» участники дрейфа в военной форме прибыли в Москву, где им была устроена торжественная встреча^[94].

После прибытия в Москву спасённые встретились c министром обороны СССР Родионом Малиновским, который подарил им штурманские часы, «чтобы они никогда не блуждали, никогда не теряли курса»^[95]. «За проявленное мужество при выполнении воинского долга и стойкость в борьбе с силами стихии» солдаты были награждены орденами Красной Звезды^[96][81], которые им вручил заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР Демьян Коротченко^[11]. Асхату Зиганшину было присвоено внеочередное звание старшего сержанта. Всем четверым был предоставлен двухнедельный отпуск на родину. Затем участники дрейфа отдыхали в военном санатории в Гурзуфе. Там они получили предложение поступить в Мореходное училище ВМФ в г. Ломоносове, которое приняли все, кроме Федотова^[8]. После отдыха все четверо поехали на Дальний Восток навестить свою часть^[14]. Таким образом в июне 1960 года закончилось их кругосветное путешествие^[81]. Четвёрка была назначены дослуживать на барже Т-97.^[97]

В 1960 году все четверо одновременно были уволены в запас до истечения срока службы. Федотов возвратился к семье на Дальний Восток. Зиганшин, Крючковский и Поплавский без вступительных экзаменов^[42] были приняты на судомеханическое отделение мореходного училища^[3].

Иван Ефимович Федотов стал отцом 24 февраля 1960 года^[98], вернулся в нижнеамурское село Богородское, после чего принял приглашение поступить в речное училище в Благовещенске. В период учёбы появилось пристрастие к алкоголю — частые встречи и выступления в коллективах происходили согласно обычаям русского гостеприимства^[13]. Учёбу пришлось прервать, и Федотов уехал во Владивосток на китобойный промысел. Затем вернулся в училище, окончил его и получил диплом судового механика. Работал на Камчатке на сейнере. В 1978 году вернулся в Благовещенск и работал на судостроительном заводе слесарем-трубопроводчиком. Умер в 1999 году^[13][11].

Филипп Григорьевич Поплавский после окончания мореходного училища в 1964 году участвовал в экспедициях в Средиземном море, Атлантике на гидрографическом судне^[3] по наблюдению за космическими аппаратами^[8]. Проживал в Петергофе. Умер в 2001 году^[4] в Ломоносове^[14]. Похоронен на родине — в Чемеровецком районе Хмельницкой области Украины, село Ямпольчик^[12].

Асхат Рахимзянович Зиганшин после учёбы служил в составе аварийно-спасательного дивизиона Ленинградской военно-морской базы. Работал на разных судах сначала с пожарными, затем с водолазами^[8]. После выхода на пенсию работал сторожем яхт и катеров на берегу залива в Стрельне^[18]. Умер в 2017 году^[99].

Анатолий Фёдорович Крючковский после учёбы попал по распределению в Североморск, но прослужил судовым механиком всего полгода — врачи посоветовали ему сменить климат^[19]. В 1964 году вернулся на родину и работал на киевском судостроительном заводе «Ленинская кузница», сначала на инженерных должностях, а с середины 1990-х годов заместителем главного механика^[3]. 28 августа 2007 года вместе с Зиганшиным прибыл на Сахалин по приглашению администрации острова^[100][101]. В программу недельного визита входило и посещение острова Итуруп, но помешала нелётная погода^[102][8]. Умер в 2022 году.

• В советских средствах массовой информации в первые несколько месяцев после спасения дрейфующих было опубликовано значительное количество посвящённых им стихотворных произведений^{[103][104][105][106][107][108][109][110][111][112][113]}.
• Экипажу баржи посвящена одна из первых^[114][115] песен (по другому мнению — первая^[116]) В. Высоцкого «Сорок девять дней» («Суров же ты климат охотский…», 1960).
• Песня 1960 г. «О четырёх героях» (музыка А. Пахмутовой, слова С. Гребенникова, Н. Добронравова).
• Песня 1960 г. «Четыре солдата» (музыка А. Островского, слова Л. Ошанина)^[117]. Эта песня, переложенная на музыку Егора Летова, в исполнении Константина Рябинова, Егора Летова и Олега Судакова вошла в альбом «На советской скорости» (1988) — первый магнитоальбом советского андеграундного проекта «Коммунизм»^[118][119].
• Поэма Венедикта Ерофеева «Подвиг Асхата Зиганшина», написанная во время его обучения на втором курсе ОЗПИ (1960)^[120][121].
• В 1962 году снят художественный фильм «49 дней» (сценарий Г. Я. Бакланова, Ю. В. Бондарева, В. Ф. Тендрякова, режиссёр Г. Габай).

• Песня 1963 года «Я вернусь к тебе, Россия!» (слова Л. Ошанина, музыка Э. Колмановского) содержит куплет, посвящённый четвёрке («В океане глухом и горбатом, // Где одна только буря права, // Не сдаваясь, четыре солдата // Повторяли все те же слова…»).

• Художники А. А. Горпенко и Н. В. Денисов (Студия военных художников имени М. Б. Грекова) посвятили событию ряд работ.
• В 1979 году в польском журнал) был опубликован комикс художника Ежи Вроблевски «Четверо на дороге смерти» (польск. Czterej na drodze śmierci), посвящённый дрейфу^[122].
• На событие имеется аллюзия в песне «Интермедия 1» (1996) российского автора-исполнителя Михаила Щербакова. Песня содержит слова «Он в прошлой жизни полярник был, во льдах без шубы влача свой срок, свистел сквозь зубы „Зиганшин рок“»^[123].
• «По мотивам» происшествия написана книга Андрея Орлова «Баржа Т-36. Пятьдесят дней смертельного дрейфа» (2013)^{[прим. 23]}.
• Происшествие послужило завязкой для пятой серии игрового телесериала «Оптимисты» (2017).

В народном творчестве:

• Фольклорная переделка американской рок-н-ролльной песни «Rock Around the Clock» — «Как на Тихом океане / Тонет баржа с чуваками. / Чуваки не унывают, / Рок на палубе кидают. // Зиганшин-рок, Зиганшин-буги, / Зиганшин — парень из Калуги, / Зиганшин-буги, Зиганшин-рок, / Зиганшин слопал свой сапог»^[124].
• Появилась детская считалка в двух вариантах^[8]:

• В честь подвига назван переулок 4-х Отважных в г. Берёза Брестской области (Белоруссия)^[125][126].
• Улица в посёлке Чемеровцы носит имя Филиппа Поплавского^[127].

А. В. Скобелев, ссылаясь на воспоминания Федотова^[128] и сравнивая их с другими публикациями начала 1960-х годов, отмечает их наибольшую информативность и объективность «с наименьшей степенью зависимости от внешней и внутренней цензуры»^{[64][прим. 24]}. Вместе с тем в своих исследованиях (2012) он называет «общераспространённым серьёзным заблуждением» отмечаемую в публикациях продолжительность дрейфа. По мнению Скобелева, «автономное плавание продолжалось более 50 суток» — он начинает отсчёт с позднего вечера 16 января^[7], то есть ещё до срыва баржи со швартовки. Однако Федотов в своих воспоминаниях чётко называет день, когда они увидели самолёты: «Шёл действительно сорок девятый день нашего дрейфа…»^[130].

По мнению Скобелева, связанная с происшествием информационная активность в СССР, начавшаяся с 16 марта 1960 года и продолжавшаяся до июля-августа 1960 года, была излишне пропагандистской, что породило естественную ответную реакцию населения: стали появляться фольклорные и авторские произведения, трактовавшие события происшествия в комическом ключе и пародирующие широко публиковавшиеся не всегда высокохудожественные произведения^[131].

Материалы о происшествии, начиная с конца 1990-х годов, могут быть разделены на две основные группы:

• основанные на воспоминаниях Крючковского — Сергей Бабаков (1999), Людмила Троицкая (2005), Елена Сухорукова (2008), Владимир Шуневич (2010), Галина Кириченко (2020).
• основанные на воспоминаниях Зиганшина — Дмитрий Соколов-Митрич (2002), Ольга Горшкова (2004), Ольга Рябинина (2006), Ирина Смирнова (2008), Наталья Черных (2010), Ягсуф Шафиков (2010), Владимир Нордвик (2015).