Дипломатический стиль Андрея Громыко

Громыко лично вёл наиболее сложные переговоры в США и ООН, чаще всего летал за Атлантику. Больше и охотнее, чем с кем-либо, вёл переговоры с американскими дипломатами — методика ведения таких переговоров была тщательно обдумана Громыко и не раз отработана им на практике, сбоев почти не давала. Отмечалось, что Громыко не любил посещать Японию, так как в Стране восходящего солнца всякие переговоры неизменно сворачивали на тупиковую проблему «северных территорий». За 28-летнюю карьеру Громыко ни разу не наносил визиты в Африку, Австралию и Латинскую Америку (за исключением Кубы). В Индии побывал всего один раз^[1].

10 октября 1966 года в Белом доме советского министра иностранных дел принял президент США Линдон Джонсон, на годы каденции которого пришёлся апогей американского участия во вьетнамской войне. На встрече Громыко заявил, что Советский Союз готов к разрядке в международных отношениях, ожидает встречных шагов от США и выдвинул требование прекратить американские бомбардировки во Вьетнаме. В противном случае, предупредил Громыко, СССР и США будут втягиваться во всё новые витки противостояния. Джонсон обратил внимание Громыко, что без проблемы Вьетнама отношения двух держав могли бы быть «просто отличными». Однако на реальные советско-американские договорённости тогда выйти не удалось^[2].

Громыко принял непосредственное участие в подготовке 22—30 мая 1972 года первого за всю историю советско-американских отношений официального визита президента США в Москву, подписании в ходе встречи Брежнева и Никсона Договора между СССР и США об ограничении систем противоракетной обороны (Договора по ПРО), Временного соглашения между СССР и США о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1), Основ взаимоотношений между СССР и США. Громыко подготовил первый официальный визит советского лидера в США 18—26 июня 1973 года, где Брежнев подписал с Никсоном соглашение о предотвращении ядерной войны, неприменении ядерного оружия, Договор о сокращении стратегических вооружений. Громыко подготовил также переговоры Брежнева и президента США Форда 23—24 ноября 1974 года в районе Владивостока, по итогам которых было подписано совместное советско-американское заявление, в котором стороны подтвердили намерение заключить новое соглашение по ОСВ на срок до конца 1985 года^[3]. При участии Громыко 18 июня 1979 года в Вене Брежнев и президент США Картер подписали Договор между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений (договор ОСВ-2)^[4].

Громыко был первым представителем советского руководства, кто совершил официальный визит в Италию (апрель 1966 года) — до этого отношения с Италией, как одной из главных стран-участниц гитлеровской коалиции, были у Советского Союза натянутыми. Всего в Италию Громыко с 1966 по 1985 год совершил шесть визитов^[5][6][7].

Громыко стал первым крупным советским государственным деятелем, кто встретился с папой римским. Первая беседа с Павлом VI произошла в Нью-Йорке, на заседании ООН 4 октября 1965 года. Затем Павел VI четырежды принимал в Ватикане министра Громыко — 27 апреля 1966 года, 12 ноября 1970 года, 21 февраля 1974 года и 28 июня 1975 года. Два раза принимал Громыко Иоанн Павел II — 24 января 1979 и 27 февраля 1985 года. Итогом этих встреч было некоторое смягчение государственной политики советского руководства в отношении религии вообще и, в частности, католической церкви^[5].

Жёсткий стиль дипломатических переговоров его предшественника Вячеслава Молотова сильно повлиял на соответствующий стиль Громыко. Андрей Андреевич начинал переговоры только после капитальной подготовки, основательно вникнув в суть дела. Важным подготовительным этапом он считал подбор материалов к переговорам, делал это самостоятельно, чтобы оказаться в курсе важных деталей в любой момент дискуссии — это качество позволяло ему доминировать над менее опытным и искушённым собеседником. Избегая импровизаций, Громыко следовал заранее составленным им самому себе инструкциям. Был склонен к затяжным переговорам, мог вести их многие часы, никуда не торопясь, ничего не упустив из виду и из памяти. На столе перед Громыко находилась папка с директивами, однако Андрей Андреевич открывал её только в том случае, если речь шла о технических подробностях, например в разоруженческой проблематике, и необходимо было свериться с цифрами. Остальную необходимую информацию Громыко держал в уме, что выгодно отличало его от американских визави, которые важные пассажи зачитывали по бумажкам, извлекаемым из пухлых папок^[8].

Накануне визита Громыко тщательно изучал личность и биографию своего партнёра по переговорам, стремясь понять его метод ведения разговора и манеру полемизировать, наводил справки у подчинённых дипломатов об ожидающей его персоне. Громыко неплохо владел английским языком, в особенности в части восприятия (по свидетельству переводчика Виктора Суходрева, говорил с сильным белорусско-русским акцентом^[9]), однако всегда настаивал на переводе. Таким образом Андрей Андреевич выигрывал дополнительное время для размышлений и обдумывания ответа. Отличительным качеством Громыко было его бесконечное терпение, в силу чего переговоры с ним превращались для западных дипломатов в испытание на выносливость. В начале переговоров занимал «железобетонную» позицию, стараясь не раскрыть своих аргументов, не узнав предварительно аргументы противостоящей стороны. Вне зависимости от новых идей, в начале встречи Громыко непременно подтверждал свои прежние позиции и возражения, затем педантично и с деланным раздражением перечислял «необоснованные» требования американской стороны, а заключал вступительное слово артистичной риторикой о доброй воле, терпении и великодушии советского правительства^[8].

Громыко делал ставку на нетерпеливость и эмоциональность оппонента, в особенности более молодого, сам вёл предельно жёсткую линию, сухо настаивал на своём, а уступал лишь тогда, когда раздосадованный неудачей партнёр уже готов был встать и уйти. Таким способом, в котором Громыко был настоящим виртуозом, глава советской дипломатии мог часами добиваться от оппонентов самых незначительных уступок, при необходимости откладывал и переносил встречу, всячески демонстрируя, что ему торопиться некуда. Каждый раз Громыко старался завершить дипломатический раут так, чтобы оставить за собой последнее слово. В финале Громыко для подтверждения услышанного резюмировал позицию американской стороны («Итак, что я могу передать Леониду Ильичу?»), незаметно играя словами и исподволь приближая её к позиции советской стороны^[8]. При этом, по свидетельству коллег, Громыко умело пользовался тяжеловесным «партийным» языком, который был исключительно сложен для восприятия неподготовленным человеком. Понимая, какие трудности для американцев представляют «кондовые» советские формулировки, Громыко сознательно пускал их в дело для перетягивания окончательного итога в свою пользу^[10]. На следующей встрече всё повторялось: он, отталкиваясь от достигнутых ранее результатов, вновь следовал описанному алгоритму и развивал давление на оппонентов по нарастающей^[8].

По свидетельству помощника и ученика Громыко, советского дипломата и доктора исторических наук Олега Гриневского, Андрей Андреевич придерживался в дипломатической деятельности и переговорной практике следующих принципов:

• требовать от противостоящей стороны всего по максимуму и не стесняться в запросах
• при необходимости предъявлять ультиматумы и внятно намекать на военно-политическую мощь представляемой им державы, давая понять собеседнику, что выходом из затруднительного положения могут быть только переговоры
• начав переговоры, не отступать ни на шаг; если оппонент начал «пятиться», сдавать позиции — сразу не соглашаться на компромисс, стремиться выжать из ситуации как можно больше, хотя бы и по крупицам^[11].

Профессиональное кредо Громыко сформулировал так: «Вот когда получите половину или две трети того, чего у вас не было — тогда можете считать себя дипломатом». Своему сыну, учёному и дипломату Анатолию Громыко Андрей Андреевич рекомендовал на переговорах больше слушать, чем говорить, ибо словоохотливый дипломат может сказать лишнее и тем самым допустить ошибку, которой удастся воспользоваться. Госсекретарь США Генри Киссинджер свидетельствовал, что Громыко был гораздо искуснее Молотова, обладал врождённой осторожностью, не верил в «счастливое озарение или ловкий манёвр», был неутомим и невозмутим, бесконечно терпелив, старался измотать противника, споря с ним по любому поводу, умело выторговывал у оппонентов существенные уступки в обмен на незначительные. Если Громыко вдруг выходил из себя, отмечал Киссинджер, значит его «вспышка гнева» была тщательно обдумана и срежиссирована^[12]. Подобный эпизод произошёл в ноябре 1983 года в Мадриде в ходе переговоров с госсекретарём США Шульцем: когда госсекретарь пытался навязать советскому министру разговор о правах человека и сбитом пассажирском «Боинге» над Сахалином, всегда хладнокровный Громыко «швырнул свои очки на стол, да так сильно, что чуть не разбил их». После чего безапелляционно заявил американской стороне, что проблема номер один в мире — не сбитый самолёт или осуждённые в СССР диссиденты, а предотвращение ядерной войны. Громыко считал, что в кризисных ситуациях дозированное применение силы или угрозы силой оправданно, а влияние дипломатии без военного потенциала государства равно «цене чернил, которыми пишутся договоры»^[13]. Период 1983—1984 годов между инцидентом со сбитым над Сахалином южнокорейским авиалайнером и смертью самого влиятельного в то время в СССР министра обороны Устинова, утвердившего крайне опасный план упреждающего удара при обнаружении «первых признаков начала ядерного нападения НАТО», был низшей точкой советско-американских отношений после Карибского кризиса^[14].

«Золотым правилом дипломатии» Громыко считал осторожное использование встреч «в верхах», между первыми руководителями государств. «Плохо подготовленные встречи на высшем уровне, — утверждал Громыко, — не говоря о неподготовленных, лучше не проводить вообще. Они приносят больше вреда, чем пользы. Если это рабочая встреча, то её слабая отдача не беда. Но что касается соглашений, договоров, то в мировой практике к ним идут годами, а то и десятилетиями». Хорошо подготовленными переговорами «в верхах» Громыко считал встречи «Большой тройки» на Ялтинской и Потсдамской конференциях, соглашения по ограничению стратегических ядерных вооружений, конференцию в Хельсинки по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 года. Слабо подготовленными переговорами с плохими результатами Громыко называл встречи Хрущёва с президентами США — в 1955 и 1959 годах с Эйзенхауэром и в 1961 году — с Кеннеди. Как пример дилетантства в межгосударственных отношениях Громыко расценивал встречу Горбачёва и президента США Рейгана в 1986 году в Рейкьявике. Весьма похвально Громыко отзывался о манере поведения Брежнева на встречах «в верхах», — Леонид Ильич вёл себя доброжелательно, но сдержанно, не поддавался эйфории и уловкам собеседника, говорил мало, серьёзные обсуждения перекладывал на сидящих рядом профессионалов, прежде всего на Громыко^[15].

В дипломатии, считал Громыко, очень важна постоянная борьба за инициативу, это лучший способ защиты государственных интересов. Для успеха во внешней политике дипломату необходимо реально оценивать обстановку, располагая всей совокупностью политической, военной и разведывательной информации, полагал Громыко. Ещё более важно, чтобы в процессе переговоров «эта реальность никуда не исчезла». Громыко не позволял манипулировать собой с помощью грубых или изощрённых средств, американским партнёрам было известно, что давить на Громыко бесполезно ^[16].

По воспоминаниям дипломата и советника министра Ростислава Сергеева, за неуступчивую манеру вести дипломатические переговоры западные коллеги зачастую называли Громыко «Мистер Нет» (ранее такое же прозвище было у Молотова). Сам Громыко отмечал по этому поводу: «Я их „Ноу“ слышал гораздо чаще, чем они моё „Нет“»^[17]. Девиз всей его дипломатической деятельности звучал так: «Лучше 10 лет переговоров, чем 1 день войны»^[18].

Интервью для средств массовой информации Громыко практически не давал: в СССР это было не принято даже для ТАСС или газеты «Правда», а на Западе советский министр, опасаясь неудобных вопросов и провокаций, журналистов тоже не жаловал, кратко и сухо отвечал им лишь во время протокольных пресс-подходов. Редким исключением было в апреле 1989 года большое интервью уже находящегося в отставке политика немецкому журналу «Шпигель», где Громыко выступил резко против надвигающегося воссоединения Германии^[19]. Своеобразными «интервью» Громыко, дающими представление о его личности, мышлении и секретах дипломатического мастерства, являются откровенные и подробные беседы с сыном и продолжателем дипломатической династии Анатолием, о которых тот поведал в своих воспоминаниях^[20][12].

Успешно вести переговоры Громыко помогали возможности разведки. В числе шести высших руководителей СССР (наряду с Брежневым, Андроповым, Устиновым, Сусловым и Кириленко) Громыко получал сводки 16-го управления КГБ, специализировавшегося на перехвате и дешифровке сообщений дипломатических представительств зарубежных стран, аккредитованных в Москве. С 1981 по ноябрь 1991 года по согласованию глав МИД, Минобороны и КГБ действовала «программа обнаружения признаков возможного ракетно-ядерного нападения»^[21]. В рамках этой программы, стоившей Советскому Союзу больших денег, в странах Запада — членах ядерного клуба (США, Великобритания, Франция), а также в Канаде, сотрудники советских посольств, резидентур ГРУ и ПГУ осуществляли мониторинг ситуации по специфическим признакам, в том числе — дополнительных закупок крови для военных госпиталей; вели из автомобилей с дипломатическими номерами круглосуточное внешнее визуальное наблюдение за «ситуационными комнатами» в оборонных ведомствах и главных военных штабах: если ночью в этих окнах горел свет, немедленно докладывалось в Москву, в МИД, КГБ и Минобороны — в условиях «холодной войны» это расценивалось как сигнал тревоги, признак возрастания международной напряжённости^[22][23].

Под началом Громыко, сторонника мирных отношений с США и другими странами Запада, советская дипломатия добилась значительных успехов. При непосредственном участии Громыко 5 августа 1963 года был подписан Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой. 1 июля 1968 года подписан Договор о нераспространении ядерного оружия. В августе 1975 года в Хельсинки принят документ мирового масштаба — Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе^[24].

В 1947 году при решении в ООН вопроса о судьбе Палестины Громыко в качестве представителя СССР в Совете безопасности сыграл важную роль в принятии резолюции, поддерживающей создание независимых еврейского и арабского государств. В 1973—1974 годах Громыко был одним из инициаторов арабо-израильских переговоров в рамках многосторонней конференции в Женеве под сопредседательством СССР и США. В 1966 году Громыко вместе с Алексеем Косыгиным сыграл важную посредническую роль в напряжённых переговорах между руководителями Индии и Пакистана в Ташкенте, в ходе которых удалось достичь компромисса и предотвратить войну между двумя густонаселёнными государствами из-за Кашмира. В результате состоявшейся в феврале-марте 1973 года в Париже Международной конференции по Вьетнаму при участии Громыко заключено соглашение о восстановлении мира во Вьетнаме^[25]

Громыко придерживался внешне весьма сурового стиля поведения, однако, по свидетельствам коллег, внутренне не был злым человеком, нередко снисходительно и великодушно прощал ошибки. Громыко сравнивали с машиной, технология его повседневной деятельности была доведена до автоматизма, в педантичном характере Андрея Андреевича даже близкие отмечали нечто немецкое. К друзьям Громыко никого не причисляют, наиболее откровенен он был с сыном, дипломатом и учёным Анатолием Громыко. В общении с подчинёнными сотрудниками МИД СССР, включая помощников и заместителей, с которыми проработал не один десяток лет, Громыко тоже отличался суровостью, обращался ко всем строго по фамилии, делая исключение для трёх особенно уважаемых им дипломатов — В. В. Кузнецова, Г. М. Корниенко и К. В. Новикова^[26][27]. Доступ в служебный кабинет Громыко в высотке на Смоленской площади имел крайне ограниченный круг дипломатов, обычные сотрудники МИД СССР могли видеть своего руководителя только по телевидению или на портретах^[28]. Знавшие Громыко дипломаты и работники советских спецслужб отмечали, что по складу характера Андрей Андреевич был весьма замкнутым во всём, что касалось его личной жизни. Поэтому приглашение к нему на дачу на обед для обсуждения дипломатических вопросов являлось редким исключением. По свидетельству Вячеслава Кеворкова, такие встречи обычно касались сугубо конфиденциальных даже по мидовским меркам вопросов и проходили на уютной веранде загородного дома Громыко. Жёсткую и мрачноватую манеру министра вести переговоры Кеворков охарактеризовал так: «К встрече с Громыко, как к смерти, живого человека подготовить нельзя»^[29].

По воспоминаниям официального переводчика В. Суходрева Андрей Громыко был прямолинейным человеком, который хранил верность тому, кто находился у власти. Вначале это был Сталин, но когда Хрущёв занял место генсека, то Громыко верно оценил расстановку сил и перешёл на его сторону. Причём в этих делах интуиция и опыт Громыко не обманывали никогда^[30]. Также он обладал «феноменальной памятью», которая позволяла удерживать в голове огромные объёмы информации. Такая способность давала ему возможность без каких-либо шпаргалок вести переговоры часами, обыгрывая в беседе различные детали и нюансы дипломатических соглашений^[31]. К использованию справочных записей Громыко прибегал в исключительных случаях, лишь тогда, когда темой обсуждения становились специфические технические вопросы, например — связанные с ограничением стратегических вооружений. В таких дискуссиях ему приходилось оперировать конкретными числовыми данными по количеству и качеству ракетных систем, их тактико-техническим характеристикам и т. п., что вынуждало заранее готовить сжатые справки в дополнение к плану переговоров^[10]. Выступая перед аудиторией, Громыко предпочитал короткие и законченные фразы, временами не чураясь некоторой витиеватости, но всегда очень грамотно и по делу. Разговаривая с журналистами на пресс-конференциях, Громыко никогда не увиливал от сложных вопросов и всегда отвечал на любые из них^[32].

Громыко отличала изрядная консервативность взглядов и привычек, что проявлялось даже в бытовых мелочах. Например, он всегда брился только самой простой бритвой «Gillette», а когда в продаже появились станки с двойными лезвиями, то это не вызвало у него ни малейшего энтузиазма. Внешний облик Громыко было невозможно себе представить без официального тёмного костюма, светлой рубашки и галстука. На памяти Суходрева единственный раз, когда Громыко отказался от строгого стиля в одежде, случился на Кубе во время встречи советской делегации с Фиделем Кастро. Кубинский лидер недвусмысленно настоял на дружеском и неформальном характере переговоров, попросив одеться соответственно тропической жаре. Просьба вызвала у Громыко некоторое неудовольствие, но он сменил тёмный пиджак на лёгкую светлую куртку, хотя и расценил это как высшую степень вольности и компромисс со своей стороны^[33].

Почерк у Громыко был очень неразборчивым, что доставляло неудобства секретарям и референтам, а новым сотрудникам приходилось тратить недели на его изучение. Все свои записи в документах Громыко делал неизменным синим карандашом производства фабрики «Сакко и Ванцетти». Небольшой запас карандашей у него предусмотрительно располагался прямо на рабочем столе, а за их готовностью к работе следили помощники^[31].

Став членом советского Политбюро, Громыко любил ездить на отдых в Крым, где практически весь отпуск проводил недалеко от Ялты в безлюдном местечке под названием Мухалатка^[33].

По свидетельству лечащего врача, академика АМН СССР Александра Чучалина, Громыко не любил общаться с врачами и проходить медицинские обследования, «медицину держал на дистанции». В 1986 году после тяжёлого заболевания гриппом и развившейся интоксикации Громыко пережил клиническую остановку сердца, после чего был возвращён к жизни экстренными реанимационными мероприятиями^[34]. В ночь сосудистой катастрофы в июле 1989 года Громыко, не желая тревожить спящих родственников, с острой болью в груди дотерпел до утра, из-за чего в больницу был доставлен врачами на «Скорой» уже в критическом состоянии^[35].

• Андрей Андреевич Громыко
• Карибский кризис
• Московский договор (1970)