Страх и отчаяние в Третьей империи

Сцены, объединённые позже общим названием «Страх и отчаяние в Третьей империи», Брехт писал, по его собственному свидетельству, на основе свидетельств очевидцев и газетных сообщений^[2]. Не связанные общим сюжетом, разрозненные сцены были призваны, по словам Эрнста Шумахера, показать, как фашизм проникает во все сферы жизни нацистской Германии, «как разрушает семью, как с ног на голову ставит традиционные нормы морали, как превращает правосудие в фарс»^[2].

Ещё до публикации, 21 мая 1938 года, в Париже состоялась премьера избранных сцен под названием «99%»^[3]. В спектакль, поставленный Златаном Дудовым и самим автором и сыгранный немецкими актёрами-эмигрантами, вошла, в частности, сцена «Жена-еврейка», главную роль в которой исполняла Елена Вайгель. Вальтер Беньямин в «Нойе вельтбюне» по этому поводу писал, что Вайгель продемонстрировала высокий европейский класс исполнительского искусства, подтвердив таким образом «авторитет брехтовской школы актёрской игры»^[3].

Первые сцены пьесы были опубликованы летом 1938 года в Москве, в немецкоязычном журнале «Дас ворт» (Das Wort)^[3]; в том же году пьеса была издана в Праге, но весь тираж пропал в результате оккупации Чехословакии^[1]. В это первое издание входило 27 сцен, во все последующие — только 24: три сцены: «Выборы», «Новое платье» и «Что помогает против газа?» — Брехт удалил, ещё одну, «Интернационал», впоследствии заменил сходной по теме сценой «Болотные солдаты»^[1]. В Германии пьеса была опубликована только в 1948 году (нем. Aufbau-Verlag).

На русский язык в 1941 году были переведены 14 сцен, тогда же они вышли отдельным изданием. Полностью пьеса впервые была опубликована в 1956 году в однотомнике пьес Брехта, выпущенном издательством «Искусство»^[1].

Датированная 30 января 1933 года короткая сцена о двух офицерах СС, что в подвыпившем состоянии за разговорами о своей службе ночью забредают в незнакомый район неназванного города, где завидев выглянувшего в окно местного старика спьяну принимают его за «преступника» и стреляют по нему из револьверов, затем убегая.

Бреславль, 1933 год. Сцена включает в себя лишь разговор мужа и жены в своей квартире, где они обсуждают содеянную за кадром сдачу своего соседа органам СС за то, что он слушал иностранные радиопередачи. При этом муж дважды выражает досаду насчёт того, что в ходе задержания соседу «разорвали куртку».

Берлин, 1933 год. Штурмовик (боец СА) собирается выезжать из дома на некие «ночные учения», скорее всего представляющие собой облаву; пока он завтракает, об этом его пытаются расспросить кухарка и горничная, но он меняет тему, в ходе дальнейшего разговора восторгаясь фюрером и всячески подшучивая над собеседниками. Затем к кухарке приходит её брат, рабочий, при входе произнёсший «Хайль Гитлер» не громко, а себе под нос, что штурмовик сразу подмечает, затем долго беседуя с ним и пытаясь спровоцировать на антифашистские изречения, на что тот в конце концов поддаётся, пусть и в рамках несерьёзной «игры», итогом которой становится нанесение штурмовиком ему на спину крестика при помощи мела, что по его словам позволит его легко выследить и арестовать.

Концентрационный лагерь Эстервеген, 1934 год. Сцена представляет собой разговор нескольких заключённых, занятых размешиванием цемента; их речь несколько раз прерывает появление эсэсовца-надзирателя, что запрещает разговаривать во время работы и вместо этого приказывает петь безрадостную песню про «болотных солдат». В конце концов заключённые ссорятся на фоне обсуждения, кто виновен в их бедах, невовремя появившийся эсэсовец слышит антифашистскую реплику одного из них и приказывает сообщить, кто её произнёс, но заключённые ничего не отвечают, не сдавая друг друга невзирая на только что имевшие место разногласия, за что разозлившийся надзиратель отправляет всех в карцер.

Короткая сцена из концентрационного лагеря Ораниенбург, 1934 год. Во дворике между бараками эсэсовец-надзиратель безжалостно хлещет заключённого кнутом под наблюдением затем уходящего группенфюрера; тотчас прекратив экзекуцию, надзиратель жалуется заключённому, что ему надоело его постоянно избивать, ввиду этого прося его перестать называть себя коммунистом, на что тот ничего не отвечает. По возвращении группенфюрера надзиратель снова избивает заключённого, игнорируя его мольбы не бить себя по животу.

Аугсбург, январь 1934 года. Идёт судебное разбирательство по делу ограбления еврейского ювелирного магазина тремя штурмовиками, разгромившими заведение и избившими его владельца-еврея. Беспокоящиеся за свои семьи следователь и судья совместно «переворачивают» дело так, чтобы виновным оказался еврей-ювелир, якобы спровоцировавший штурмовиков на нападение, против чего протестует появляющийся позже прокурор, имеющий на руках противоречащие этому показания свидетелей включая самого еврея-ювелира, заявляющего, что он вообще не присутствовал при ограблении и поранился сам. Заключительная часть сцены посвящена тяжёлым размышлениям судьи, какой же приговор вынести ввиду незнания того, какой устроит правящую верхушку. В конце концов судья уходит в уже наполнившийся публикой зал, перед уходом прося служителя принести ему папку с материалами по делу, так как без неё «я пожалуй, не буду знать, кто обвиняемый».

Берлин, 1934 год. В больничную палату доставляют тяжелораненого, которого осматривает хирург в сопровождении медсестёр и ассистентов. Из их недлинного диалога выясняется, что медицина в Германии давно политизирована, и перед обследованием любого нового больного врачи должны провести их допрос дабы выяснить, заслуживают ли они лечения.

Гёттинген, 1935 год. В институте физики двое его сотрудников-учёных (обозначены как Икс и Игрек) изучают и обсуждают тайно полученные из-за границы труды Альберта Эйнштейна, при этом по причине наличия в соседних помещениях могущих подслушать их коллег боясь даже произнести вслух его имя; тем не менее в самом конце разговора Игрек случайно озвучивает его фамилию, но тотчас исправляется, громко восклицая: «Чисто еврейские фокусы! С физикой это не имеет ничего общего».

Франкфурт, 1935 год. Жена доктора, Юдифь, намеревается в одиночку уехать в Амстердам, не желая причинять вред карьере супруга. Когда тот приходит домой и застаёт её сборы, они держат недолгий разговор, из которого становится понятно, что он всё понимает, в том числе и то, что она может не вернуться — это выясняется в самом конце их разговора, когда жена сразу после заверений, что уезжает всего на пару недель, просит его подать шубу, которая понадобится ей только зимой, и тот беспрекословно выполняет просьбу.

Кёльн, 1935 год. Муж и жена ссорятся в присутствии сына, допуская несколько антифашистских реплик; внезапный уход сына из дому пугает их обоих, так как они считают, что он пошёл доносить на них в гестапо (по их словам он состоит в гитлерюгенде, а значит положительно относится к нацистской идеологии). Тревога оказывается ложной: сын вскоре возвращается с пакетиком конфет из магазина, заставая родителей обнимающимися в преддверии ареста.

Биттерфельд, 1935 год. Небольшая сцена о матери и дочке, состоящей в гитлерюгенде (очевидно, Брехтом имелся ввиду Союз немецких девушек). Дочь просит у матери два рейхспфеннига для уплаты недельного взноса, та уверенно заявляет, что у них на это нет денег. Чуть позже разговор заходит о починке продырявившихся чёрных башмаков дочки, деньги для чего мать уже легко находит.

Люнебургская пустошь, 1935 год. Из сценки, представляющей собой недлинный разговор двоих заключённых трудового лагеря (бывших студента и рабочего) с кратким появлением контролирующего их работу группенфюрера, выясняется, что между ними совершенно стёрлись классовые различия, а общим пределом мечтаний являются сигареты.

Лейпциг, 1934 год. Действие происходит на некой фабрике, куда с целью взять интервью у рабочих приезжают сотрудники пропагандистской радиостанции. Невзирая на присутствие наблюдающего за ходом мероприятия штурмовика, двое рабочих дают радиодиктору не пронацистские, а правдивые ответы о фабрике и условиях труда на ней, но диктору удаётся представить слушателям их слова как шутки, на чём сцена тотчас обрывается.

Эссен, 1934 год. Штурмовики доставляют в квартиру жены и детей рабочего его тело в цинковом гробу — по реплике вдовы в самом начале сцены становится понятно, что рабочего арестовали за жалобу на низкую заработную плату, и судя по всему запытали до смерти, однако один из штурмовиков прежде чем уйти заявляет, что рабочий скончался якобы от воспаления лёгких. Присутствующий в квартире другой рабочий (вероятно, коллега покойного) в отсутствие штурмовиков намеревается открыть гроб дабы посмотреть, «что они с ним сделали», но остальные присутствующие удерживают его, так как в таком случае арестовать смогут и его.

Берлин, 1936 год. Выпущенный из концлагеря мужчина возвращается домой, где его ждут двое старых друзей (муж и жена), расспрашивающие его о пережитом и том, почему у него сильно травмирована рука, но он даёт уклончивые ответы, травму так и вовсе объясняя явно лживым «я там упал». Друзья откровенно подозревают освобождённого в том, что его выпустили лишь потому, что он согласился работать осведомителем, чёткого ответа на что в конце сцены не следует — все трое просто уходят на прогулку.

Карлсруэ, 1937 год. В жилище старухи и её молодой дочери двое штурмовиков в рамках программы «Зимняя помощь» приносят посылку с картофелем и зимней кофтой, а также конверт с двадцатью пятью рейхсмарками. Старуха горячо благодарит штурмовиков за эти дары и угощает их яблоками, дочь же проявляет настороженность. Итогом недлинного разговора становится констатация обоих штурмовиков, что дочь старухи явная антифашистка, так как с недостаточным энтузиазмом крикнула «Хайль Гитлер» когда они вошли и распространяет клевету по поводу низких зарплат, вследствие чего они тотчас арестовывают и уводят её, игнорируя протесты старухи и её же тщетные попытки их задобрить.

Ландсбергская тюрьма, 1936 год. Короткая сцена на тюремном дворе, между собой беседуют двое булочников в колонне заключённых. Первый, арестованный совсем недавно, рассказывает, что его «взяли» за отказ подмешивать отрубей в муку, второй, что за решёткой уже два года, заявляет, что его арестовали за ровно противоположное — подмешивание отрубей в муку, когда это ещё было запрещено.

Айхах, 1937 год. Короткая сцена разговора немецкого крестьянина со своей семьёй — он жалуется на то, что местные власти отбирают у него всё зерно для его продажи и снабжения Вермахта, не оставляя ничего для кормления их скота. В финале сцены крестьянин с женой идут кормить свинью, детей же отправляя наблюдать за подступами к дому, дабы об этом никто не узнал.

Вюртемберг, 1938 год. Действие происходит в молочной лавке, что расположена по соседству с мясной, которой владеет «старый боец» НСДАП Летнер; из разговора хозяйки молочного магазина с несколькими клиентами дополнительно выясняется, что его сына-штурмовика вчера вдруг арестовали по обвинению в спекуляции, пока что оставив его отца на свободе только лишь потому, что вчера его не было в лавке (он поехал за новым товаром, перед этим отказавшись вывешивать в витрине бутафорские окорока из папье-маше). После краткого появления жены Летнера в мясной лавке вдруг загорается свет, и посетители молочной видят в её витрине повесившегося Летнера, закрепившего у себя на шее табличку с надписью «Я голосовал за Гитлера».

Любек, 1937 год. В своём доме в присутствии семьи (жены и сына-штурмовика) и пастора умирает пожилой рыбак, вместо последнего исповедания задающий пастору несколько вопросов, к примеру о том, одобряет ли Бог деяния нацистов и подготовку Гитлера к войне, и тот не находится, что ему ответить, вместо этого лишь кратко цитируя Нагорную проповедь.

Хемниц, 1937 год. В штаб-квартире гитлерюгенда группа из нескольких подростков-пимпфов со стороны обсуждает ещё одного, Пширера, что целый месяц не может выучить два четверостишия, составляющие собой «призыв» их организации. Появляется шарфюрер, перед которым все строятся, после переклички он вызывает Пширера наизусть зачитать «призыв», явно в качестве издёвки заявляя, что у него «это так хорошо получается». Пширер под его гневные комментарии и смех товарищей всё же запинается на середине второго четверостишия, далеко не сразу припоминая последние строки: «Всё отдай, умри без страха, / Чтоб ты смелым зваться мог!».

Берлин, февраль 1937 года. Сцена представляет собой недолгий разговор двух мальчиков-подростков в местной казарме, что кратко обсуждают между собой перспективу начала войны с Испанией из-за произошедшей вчера вечером бомбардировки Альмерии, но быстро переключаются на более близкую себе тему, касающуюся полученной в местной столовой еды (очевидно, её бесплатная выдача и является основной причиной их прихода в казарму), затем убегая на улицу.

Шпандау, 1937 год. Успешно устроившийся на завод по производству бомбардировщиков рабочий возвращается домой, где держит разговор с соседкой и погружённой в траур супругой, у которой ночью вследствие авиакатастрофы погиб брат, лётчик-испытатель; в ходе обсуждения этого факта соседка выражает сомнение в том, что погибший действительно погиб на испытательном полигоне в Штеттине, а не над Испанией, в гражданскую войну в которой Германия как раз недавно вмешалась, при этом ещё и пересказывая слух по поводу того, что там немецким лётчикам не позволяют попадать к коммунистам в плен, расстреливая их сразу как они спрыгивают с подбитых бомбардировщиков с парашютами. Доводы действуют на жену рабочего и на него самого, последний советует жене не ходить в траурном наряде, так как из-за этого его могут лишить работы, но та наотрез отказывается, заявляя, что должна иметь право хотя бы поплакать над убитым братом, будучи готовой отправиться за это в женский концлагерь.

Берлин, 13 марта 1938 года. Коммунистические подпольщики в лице двух рабочих (молодого и старого) и одной женщины слушают радиопередачу об аншлюсе Австрии и критически её комментируют, затем обсуждая идею распространения антигитлеровских листовок и то, что на них можно написать. В процессе обсуждения оказывается зачитана предсмертная записка одного из их знакомых, которого недавно казнили, в которой он дал сыну наставление продолжать внутреннюю борьбу с нацизмом; итогом разговора становится предложение женщины написать на листовках «всего одно слово — НЕТ!».

Накануне и во время Второй мировой войны в странах антигитлеровской коалиции и в нейтральных государствах исполнялись отдельные сцены из пьесы; так, 12 мая 1939 года в Лондоне состоялась премьера нескольких сцен в постановке Генриха Фишера. В июне 1945 года в Нью-Йорке, а затем и в Сан-Франциско под названием «Частная жизнь расы господ» было представлено 17 сцен^[1].

В Германии пьеса впервые была поставлена в 1948 году Вольфгангом Лангхофом на сцене Немецкого театра; в композицию было включено семь сцен^[1]. Главный редактор журнала «Театр дер цайт» приветствовал эту постановку как сценическое преодоление «ложной теории эпического театра»^[4]. В театре Брехта, «Берлинер ансамбль», пьеса впервые была поставлена уже после смерти драматурга, в феврале 1957 года. Композиция включала десять сцен, поставленных учениками Брехта — Карлом М. Вебером, Лотаром Беллагом, Конрадом Свинарским, Петером Паличем и Кете Рюлике. В этом спектакле стихотворный пролог и эпиграфы к сценам звучали в звукозаписи в исполнении Елены Вайгель через динамики; на расположенный на заднике экран в проецировались фотодокументы, кинокадры из документальных фильмов, в том числе заседание нацистского Народного трибунала, речь Гитлера к молодёжи. Спектакль имел исключительный успех и не сходил со сцены на протяжении многих лет^[1].

• 1938 — Салль д’Йена, Париж, под названием «99 %» (избранные сцены). Постановка Бертольта Брехта и Златана Дудова. Художник Хайнц Ломар; композитор Пауль Дессау. Роли исполняли: Елена Вайгель, Штефи Спира, Гюнтер Рушин, Ганс Альтман, Фридель Феррари, Эрих Шёнланк. Премьера состоялась 21 мая^[3].
• 1948 — Немецкий театр. Постановка Вольфганга Лангхофа. Художник Вернер Цинзер; композитор Борис Блахер. Роли исполняли: Эми Бессель — женщина-работница в «Плебисците» и жена-еврейка; Вернер Хинц — её муж, рабочий в «Меловом кресте» и учитель в «Шпионе»; Герхард Бинерт — штурмовик в «Меловом кресте», Ангелика Хурвиц — жена в «Шпионе»; Кате Кюль — читала стихотворный пролог и эпиграфы к сценам. Премьера состоялась 30 января^[1].
• 1956 — Театр Комедии, Лион. Постановка Роже Планшона. Премьера состоялась 7 апреля.
• 1957 — «Берлинер ансамбль». Постановка Карла М. Вебера, Лотар Беллага, Конрада Свинарского, Петера Палича и Кете Рюлике. Роли исполняли: Елена Вайгель — жена-еврейка и женщина-работница в «Плебисците», Норберт Кристиан — рабочий в «Меловом кресте» и прокурор в «Правосудии», Мартин Флерхингер — следователь в «Правосудии» и учитель в «Шпионе», Ганс Хамахер — офицер-эсэсовец в «Народном единстве» и судья в «Правосудии», Агнес Крауз — жена в «Работодателях». Премьера состоялась 8 февраля^[1].
• 1957 — Театр «Пти Мариньи», Париж. Постановка Жака Руссильона.
• 1960 — Государственный еврейский театр, Варшава. Постановка Конрада Свинарского. Роли исполняли: Мариан Мельман, Самуил Реттиг, Рут и Ида Каминские. Премьера состоялась 16 июля^[1].
• 2010 — «Берлинер ансамбль». Постановка и оформление Манфреда Карге.

• В 1941 году по мотивам пьесы Всеволод Пудовкин и Юрий Тарич сняли фильм «Убийцы выходят на дорогу», который был запрещён к показу по идеологическим соображениям.
• 1965 — «Страх и отчаяние в Третьей империи» — Ленинградское телевидение.
• 1985 — ТЮЗ Латвийской ССР. Режиссёр Адольф Шапиро. Выпускной курс Адольфа Шапиро.

• 2017 — «Страх Любовь Отчаяние», Малый драматический театр — Театр Европы (Санкт-Петербург), режиссер Лев Додин^[5].
• 2 сентября 2022 — труппа «Театр переходного периода», режиссёр Всеволод Лисовский, дала в Москве уличный спектакль, который был прерван полицией. Режиссер, участники спектакля и зрители были арестованы.