Синтаксис произведений Е. А. Баратынского

Предложения с одним грамматическим центром составляют половину синтаксических конструкций произведений Баратынского, из них 28 % неосложнённых (к неосложнённым относятся также предложения, содержащие однородные члены, поэтому к собственно грамматически элементарным моделям относятся только 22 % всех конструкций Баратынского). 14 % осложнены обособленными оборотами, обращениями, вводными или вставными элементами, присоединительными синтагмами, сегментами в виде именительного темы; примерно 27 % конструкций — бинарные сложные построения, 23 % — многокомпонентные структуры с одним или разными видами связи, с преобладанием бессоюзия и сочинения. Удельный вес чистых подчинительных связей в сложных предложениях не превышает 8 %, в контаминации с сочинением и бессоюзием — 9 %^[1].

Грамматический строй русской лирики эпохи барокко и классицизма характеризуется как сложный, сентименталисты упростили его, однако в эпоху романтизма, в произведениях Баратынского в частности, поэтический синтаксис усложняется — скорее всего, в поисках нового «метафизического языка», но в первую очередь не за счёт увеличения доли многочастных построений, а скорее путём иерархизации предикативных отношений в результате насыщения предложений различными осложнителями — обособленными оборотами, присоединениями, сегментами, вставками и вводными синтагмами^[1].

Баратынский в 1820—1830-х годах — прежде всего популярный автор любовных элегий, остроумных эпиграмм и насыщенных анакреонтическими, эпикурейскими мотивами посланий. Синтаксис стихотворений раннего периода творчества Баратынского разнообразен, однако характеризуется большей лёгкостью и прозрачностью построения, чем грамматика «Сумерек». Вместе с тем уже в ранний период в стихах Баратынского, посвящённых «вечным» вопросам бытия, постепенно зарождается та грамматика, которая в своей полноте проявит себя в цикле «Сумерки». Так, послание «Богдановичу», посвящённое тайнам поэтического творчества, содержит длинные, в духе скорее классицистической, чем романтической поэтики периоды, которые насыщены различными обособленными оборотами, однородными рядами, придаточными предложениями. Активное использование риторических вопросов, восклицаний, обращений, вводных слов подчёркивает «повышенную» диалогичность, внутренний драматизм поэзии молодого Баратынского^[1].

В конце 1830-х годов в поэзии Баратынского обозначился переходный период, возникло противоречие между «теснотой» формы и «расширяющимся содержанием». Своеобразным результатом поисков на пути насыщения малой лирической формы метафизическим содержанием стал цикл «Сумерки» с его «трудной» поэтикой. С усложнением грамматики стих Баратынского лишился прежних интонаций, возникли ритмические перебои и напряжение, выросло число разностопных строфических стихотворений, анжамбеманов, удлинилась строка, что привело к необходимости увеличивать долю осложнителей разных типов, а также союзных связей в тексте. Сложные построения сопровождали чаще трёхсложные размеры, трёхстопный ямб, разностопные стихи, которые состоят из более длинных и более коротких строк со сменой порядка ударения. Предложения с утяжеляющими движение стиха обособленными оборотами характерны для шестистопного ямба с его философско-медитативным ореолом и шестистопного дактиля — размеров, которыми писали трагедии и героические эпопеи, с восходящей к классицистической традиции коннотацией «высоких» жанров. Вольная строфика или отсутствие строфического членения также способствовала усложнению синтаксиса^[1].

В «грамматике поэзии» позднего Баратынского ярко высвечиваются черты, свойственные эпохе барочной и классицистической оды, стилю «плетения словес», «тёмным» языкам духовного гимна и псалма, библейского пророчества, проповеди^[1].

Обращения придают эмоциональную тональность поэтическим произведениям Баратынского. Их экспрессивное и информативное воздействие достигается, в частности, расположением адресата в «сильных» позициях стихотворного текста — в начале или конце строки: «За Белым иль за Чёрным морем / Блуждаешь ты, желанный друг?»^[2]; «Тебе я младость шаловлипу, / О сын Венеры! посвятил…»^[3][4].

В композиционной и ритмо-мелодической организации поэтического пространства важную роль играют развёрнутые обращения, осложнённые различными видами обособленных оборотов или придаточными предложениями. Такие построения, которые занимают две и более строк, характерны для идиостиля Баратынского, например^[5]:

Беглец Италии, Жьячинто, дядька мой.
Янтарный виноград, лимон её златой
Тревожно бросивший, корыстью уязвленный,
И в край, суровый край, снегами покровенный,
Приставший с выбором загадочных картин,
Где что-то различал и видел ты один!
Прости наш здравый смысл…^[6]

Прощай, отчизна непогоды,
Печальная страна.
Где, дочь любимая природы,
Безжизненна весна;
Где солнце нехотя сияет.
Где сосен вечный шум,
И моря рев, и все питает
Безумье мрачных дум;
Где, отлучённый от отчизны
Враждебною судьбой,
Изнемогал без укоризны
Изгнанник молодой;
Где, позабыт молвой гремучей,
Но всё душой пиит,
Своею музою летучей
Он не был позабыт!^[7]

В лирике Баратынского частотны конструкции с обращением, выполняющим условно-звательную функцию. Таковы обращения к реальным адресатам, современникам поэта (например, «О Дельвиг! слёзы мне не нужны…»; «Клянусь, Давыдов благородный, / Я в том отчизною свободной…»; «…тебя, Мицкевич вдохновенный, / Я застаю у Байроновых ног…»^[8]). Сюда же относятся обращения к историческим деятелям, писателям прошлого или условным адресатам: «Ты б не узнал, Солон, страну своих отцов…»^[9]; «О Душенькин поэт, прими мои стихи!»; «И твоё лобзанье, Лила, / Не прервёт холодный сон»; «Не смейтесь, девы наслажденья…»^[10]. Названия мифологических героев и богов в позиции обращения тоже выполняют условно-звательную функцию: «Не славь, обманутый Орфей, / Мне Элизийские селенья…»^[11]; «Блестящий Феб, священный идол твой / Он повредил…»^[12]. Такие обращения передают отношение автора к адресату с помощью различных лексических средств, как определения и приложения к опорному слову обращения, в том числе слов «интимизирующих», а также путём использования существительных с качественно-характеризующим значением и суффиксами субъективной оценки (например, «Ты ль это, дитятко моё…»; «Что он, голубушка, за диво?»; «Ты мне поверь, моя красотка…»; «…не пережить / Тебя, друг милый, друг сердечный»^[13])^[14].

Фиктивно-звательная функция обращения связана с олицетворением как приёмом. Компоненты предложения, выполняющие фиктивно-звательную функцию, представляют названия предметов и явлений, которые не способны входить в контакт с адресантом. К данной группе обращений относятся словосочетания, называющие природные объекты и явления, животных и насекомых: «Комар двуногий, гость-мучитель, / Нет, не прощаю я тебя!»; «Не умолкай, поток седой!»; «Когда волнам твоим я вверюсь, океан?»; «В свои расселины вы приняли певца, / Граниты финские, граниты вековые…»^[15]. Сюда относятся и обращения к неодушевлённым или «чудесным» предметам: «Полный влагой искромётной, / Зашипел ты, мой бокал!»; «И ты, величественный грот, / Тяжёло-каменный, постигнут разрушеньем…»^[16]. Данную функцию выполняют также лексические структуры, которые содержат временные представления или называют абстрактные понятия, связанные с сознанием, духовным опытом лирического субъекта: «В тягость роскошь мне твоя, / О бессмысленная вечность!»; «Промчалось ты, златое время!»; «Где ты, живое сладострастье?»; «О память! ты одна беседуешь со мной…»^[17]. В философском цикле «Сумерки» значительно возрастает доля обращений в фиктивно-звательной функции и параллельно снижается их активность в условно-звательной функции. Н. В. Патроева объясняет это так: «„Звезда разрозненной плеяды“, зрелый Баратынский, который „дни извёл, стучась к людским сердцам“, уже не ищет отзыва у своих современников в век „промышленных забот“ и устремляет взор к культурному наследию древности, замыкаясь в самом себе с тайной надеждой на понимание „далёкого потомка“: „Читателя найду в потомстве я“»^[18][19].

Обращения в собственно звательной функции, осложнённые часто различными эмоционально-оценочными смыслами, встречаются в стихотворениях Баратынского, которые содержат диалог персонажей: «Синьор, синьор! бедность грешно искушать»^[20]; «Не плачь, не крушися ты, солнце моё! — / Тогда утешала старушка её…»^[21]; «Дитя моё, — она сказала, — / Возьмёшь иль нет моё кольцо?..»^[22]. Более активно такие обращения встречаются в поэмах Баратынского — также в диалогах и прямой речи героев: «Его найду я, мой отец…» («Телема и Макар»^[23]); «Ах, боже мой! Скажите, князь, / Скажите, что с княгиней Ниной…» («Бал»^[24]). В свою очередь, в поэмах Баратынского редки обращения в условно-звательной позиции. Встречается лишь несколько примеров адресации лирического героя к другим действующим лицам и мифологическим персонажам: «Ты ль это, Нина, много зрима?» («Бал»^[25]); «Любовь он пел, о Зораида!» («Переселение душ»^[26]); «О бог стола, о добрый Ком, / В твоих утехах нет отравы!» («Пиры»^[27]). В поэмах Баратынского практически не представлены словосочетания в фиктивно-звательной функции: «Ты мне постыл, печальный свет!»; «Когда, когда сметёшь ты, вьюга, / С лица земли мой лёгкий след?» («Эда»^[28]). Однако только в поэмах реализуется координационно-звательная функция обращения. Таким образом устанавливается контакт с читателем — внешним адресатом высказывания: «…в эту пору, мой читатель, / Столетний маг в Мемфисе был…» («Переселение душ»^[29])^[30].

Синтаксис сборника (цикла) «Сумерки» свидетельствует об архаизаторской тенденции к структурно-семантическому и ритмо-мелодическому усложнению в поэтической грамматике позднего Е. А. Баратынского, о стремлении поэта к трансформации языка и стиля в направлении большей сложности, меньшей ясности, доступности, что обусловлено как поисками «метафизического» языка, так и нежеланием удовлетворять потребности «среднего» читателя^[31].

Наиболее активно в «Сумерках» Баратынского представлены сложные предложения. Частотность использования сложных предложений такова, что в среднем на одно стихотворение цикла приходится четыре полипредикативных единицы. В отдельных случаях сложные предложения могут составлять все пространство стихотворения. Преобладание сложных предложений может быть объяснено, во-первых, тем, что синтаксис поэтического произведения в целом характеризуется сугубой сложностью, поддержанной родовым для лирики требованием выразить максимум личностно окрашенного переживания в сжатой стихотворной форме, во-вторых, философской направленностью сборника «Сумерки», посвящённого центральной для позднего Баратынского теме — судьбе поэта и поэзии в «веке промышленных забот». Среди сложных конструкций в «Сумерках» большую часть составляют бессоюзные двухчастные и многочастные конструкции^[31].

«Тайнопись» позднего Баратынского требует неторопливого чтения, знания культурных традиций, поскольку поэт перевоплощает их в своём слоге, сохраняя характерный для классицизма «синтаксический» тип фразы, историческую преемственность. Поэтому в поэтике позднего Баратынского особенно ярко высвечиваются черты, сближающие её с ломоносовской и державинской традициями — с эпохой барочной и классицистической оды, а также со стилем «плетения словес» старорусских книжников, «тёмным» языком библейского пророчества, церковной проповеди, духовного гимна и псалма^[31].