Римский-Корсаков, Григорий Александрович

Происходил из дворянского рода Римских-Корсаковых^[1]. Родился в Москве, крещён 16 апреля 1793 года в Введенской церкви на Лубянке при восприемстве полковника Михаила Петровича Колычева и девицы Марфы Андреевны Масловой.

Отец — Александр Яковлевич Римский-Корсаков. Служил в лейб-гвардии Конном полку^[a][2]. 5 сентября 1774 года в звании корнета по указанию императрицы Екатерины II Александр Яковлевич был направлен в распоряжение генерал-аншефа Петра Ивановича Панина, руководившего подавлением крестьянского восстания. После пленения Емельяна Пугачёва был в числе четырёх гвардейских офицеров, которым было приказано «денно и нощно по два быть при злодее»^[3]. В 1788—1789 годах участвовал в русско-турецкой войне. 14 июля 1789 года переведён секунд-майором в Семёновский лейб-гвардии полк. Был пожалован в камергеры^[4].

Мать — Мария Ивановна, (1764—8 (20) июля 1832), дочь предводителя клинского дворянства, камергера Ивана Григорьевича Наумова, от которого она унаследовала в 1795 году усадьбу Демьяново в Клинском уезде Московской губернии^[b][5][6].

В семье было восемь детей: сыновья Павел (ум. 1812), Григорий, Сергей (1794—1883) и дочери Варвара (1784—1813), Софья (1787—1863), Наталья (1791—1848), Александра (1803—1860), Екатерина (1803—1854).

По семейной традиции сыновьям предназначалась военная карьера. Все три брата Римские-Корсаковы участвовали в Отечественной войне 1812 года. Старший брат Павел, служивший с 1803 года в Кавалергардском полку, погиб ротмистром 26 августа 1812 года в бою у Бородино. Младший брат Сергей с июля 1812 года воевал в московском народном ополчении, вышел в отставку в 1822 году в чине штабс-капитана.

Григорий поступил на службу 3 мая 1811 года портупей-прапорщиком^[c] в Московский пехотный полк, квартировавший в Волынской губернии. 25 мая.1811 года был произведён в прапорщики. В 1812 году был назначен адъютантом командира 6-го пехотного корпуса, шефа Московского пехотного полка Дмитрия Сергеевича Дохтурова. За отличие в Смоленском сражении 5 августа был произведён в звание подпоручика. Был отмечен орденами за отличия в Бородинском сражении (26 августа 1812 года) и сражении под Малоярославцем (12 октября 1812 года). В начале 1813 года по рекомендации Д. С. Дохтурова в январе 1813 года был переведён в Литовский лейб-гвардии полк. Поздравляя сына с переводом Александр Яковлевич Римский-Корсаков, обрадованный его успехами, писал: «…будь всегда честен, твёрд, справедлив и храбр»^[7]. Во время Заграничных походов русской армии участвовал во многих сражениях. За боевые действия под Лейпцигом награждён золотой шпагой «За храбрость».

Единственное, что вызывало огорчение родителей — это его дружба и участие в «нестерпимых кутежах и проказах» с другими адъютантами Дохтурова, корнетом П. А. Нащокиным^[d] и подпоручиком С. Ю. Нелединским-Мелецким^[e], за причастность к одной из дуэлей которого Г. А. Римский-Корсаков в начале 1814 года был отправлен из штаба в полк. В письме домой он пытался оправдать своё поведение, объясняя участие в происшествии его обязательствами перед другом, но в ответ получил строгую отповедь отца, недовольного «закоснелыми в мерзостях» друзьями сына и считавшего, что к повесам нельзя отнести понятие «дело чести» (фр. une affaire d'honneur)^[8]. 29 января 1814 года «повеса» участвовал в сражении при Бриенне.

19 марта 1814 года вместе с полком вступил в Париж. 28 июля 1814 года в числе «наиболее твёрдых по службе и наиболее отличившихся в предшествовавших походах офицеров» в составе 3-го батальона лейб-гвардии Литовского полка был командирован из Дессау в Варшаву для охраны великого князя Константина Павловича^[9][f]. 28 января 1816 года был произведён в поручики. Но, видимо, мирная гарнизонная жизнь наскучила ему — по мнению великого князя, Г. А. Римский-Корсаков «весьма неревностно и, можно сказать, совершенно лениво продолжает службу»^[10]. К «нерадению» в исполнении повседневных обязанностей добавились ссора с батальонным командиром и полученное на очередной дуэли ранение, последствия которого пришлось долечивать на Кавказских водах^[g]. Озабоченная карьерой сына М. И. Римская-Корсакова пыталась по-своему, в отличие от отца, нравоучать его: «…надо к службе рвение, если и не в душе его иметь, но показывать; дойдет до ушей всевышнего (то есть государя) — вот и довольно, на голове понесут».

12 октября 1817 года поручик Григорий Римский-Корсаков был переведён в лейб-гвардии Московский полк, квартировавший в Санкт-Петербурге. В ноябре того же года был назначен адъютантом московского военного генерал-губернатора, графа Александра Петровича Тормасова. 26 января 1818 года был произведён в звание штабс-капитана, в августе 1819 года — в капитаны. После назначения новым^[h] московским генерал-губернатором Дмитрия Владимировича Голицына Григорий Александрович Римский-Корсаков был возвращён в его полк в Санкт-Петербург. С 30 марта 1820 года — полковник. В составе полка под командованием генерал-майора Петра Андреевича Фредерикса в присутствии императорского двора принимал участие в летних маневрах гвардии 1820 года в окрестностях Красного Села^[11]. Но, видимо, не всё гладко было в его служебных делах. На отправленное в апреле личное письмо Александру I из канцелярии императора М. И. Римская-Корсакова, беспокоившаяся о сыне, получила ответ, что поводов для беспокойства не будет, если тот «со своей стороны будет исполнять свой долг»^[12].

16—18 октября 1820 года в Санкт-Петербурге произошли беспорядки среди солдат Семёновского полка^[13], известия о которых были болезненно восприняты Александром I, находившимся на конгрессе глав государств Священного союза в Троппау, собранным в связи с революционными событиями в Неаполитанском королевстве. В конце октября к императору, уверенному, что волнения в полку были следствием подстрекательской болтовни офицеров^[14], с подробным докладом о случившемся был отправлен бывший семёновец, участвовавший в составе этого полка во взятии Парижа в 1813 году, адъютант командира гвардейского корпуса Иллариона Васильевича Васильчикова, ротмистр Пётр Яковлевич Чаадаев^[15]. Разочарование Александра I в ранее преданных ему гвардейцах и убеждённость в том, что они подпали под «внушение» тайных обществ решили участь полка^[16].

У арестованных офицеров пытались получить признание в существовании тайного общества^[17], но установить участие их в подстрекательстве солдат следствию не удалось^[18]. В казармах Преображенского полка была найдена анонимная прокламация, с обращением к прославленному российскому полку, где призывалось поддержать взбунтовавшихся и отправленных в крепости семёновцев^[19]:

В соответствии с высочайшим приказом от 2 ноября 1820 года зачинщики и активные участники были наказаны военным судом^[20], а остальные нижние чины были распределены по армейским полкам. 19 ноября 1820 года Сергей Иванович Муравьёв-Апостол писал бывшему сослуживцу по расформированному лейб-гвардии Семёновскому полку князю Ивану Дмитриевичу Щербатову о переводе всех офицеров полка в губернии, в том числе и о своём переводе в Малороссию в Полтавский пехотный полк^[21].

По поручению Александра I сопровождавший его в Троппау начальник Главного штаба Пётр Михайлович Волконский запросил у И. В. Васильчикова сведения о «болтовне» офицеров по поводу наказания солдат и офицеров Семёновского полка. 17 декабря 1820 года командир Гвардейского корпуса в ответном письме не только назвал имена офицеров-гвардейцев, «которые имеют репутацию болтунов: полковник Шереметев, капитан кавалергардского полка Пестель и полковник Московского полка Корсаков, последний в особенности человек беспокойный», но и предложил наказать их по благовидной причине, «иначе переводом их без вины в армию придадим им вид новых жертв самовластья»^[22]. 6 января 1821 года П. М. Волконский сообщил И. В. Васильчикову высочайшее указание не церемониться по поводу названных им офицеров:

В отношении офицеров Кавалергардского полка полковника С. В. Шереметева и ротмистра В. И. Пестеля^[i] командир корпуса ограничился лишь «внушением»: оба остались на службе в гвардии, а 14 декабря 1825 года проявили себя, участвуя на стороне правительственных войск в разгоне мятежников.

Г. А. Римский-Корсаков на «внушение» с предложением оставить Гвардейский корпус ответил рапортом об увольнении вообще с военной службы по домашним обстоятельствам. Просьба И. В. Васильчикова отпустить его «с мундиром»^[j] была отклонена Александром I: «Мундира Корсакову не давать, ибо замечено, что оный его беспокоит»^[23]. С 24 февраля 1821 года числился в отставке^[k].

До 1823 года жил в Москве. Вёл светский образ жизни, был избран членом Английского клуба. П. А. Вяземский писал, что «задорный, ярый спорщик» Г. А. Римский-Корсаков был заметен в любом собрании. Театрал^[25].

Дом Римских-Корсаковых, чудом уцелевший во время пожара 1812 года^[l], славился своим гостеприимством и был одним из притягательных центров московского общества первой половины XIX века. Построивший его в 1803 году на площади Тверских ворот Александр Яковлевич Римский-Корсаков почти безвыездно жил и умер в своём деревенском имении вскоре после окончания войны с французами (в 1814 или 1815 году)^[m].

Хозяйка дома Мария Ивановна, одна из директрис московского Благородного собрания, часто, не взирая на затраты, устраивала балы и вечера^[n].

В доме матери Г. А. Римский-Корсаков познакомился с П. А. Вяземским и А. С. Грибоедовым^[o]. Позднее, Вяземский писал, что среди хороших знакомых Г. А. Римского-Корсакова был и секретарь британской миссии в Тавризе Джон Кемпбелл^[26], который по сведениям М. Я. фон Фока, главы тайной полиции России^[27], предупреждал Грибоедова, возвращавшегося в 1828 году в Персию, что ему там не простят участия в подписании Туркманчайского мира^[28].

Дипломат и сенатор К. Я. Булгаков писал, что во время своих наездов в Санкт-Петербург Г. А. Римский-Корсаков общался с некоторыми государственными и общественными деятелями того времени — членом Государственного совета Н. М. Логиновым, учёным и писателем А. С. Норовым — братом декабриста В. С. Норова, президентом Академии художеств, директором Императорской Публичной библиотеки А. Н. Олениным и другими^[29].

В июле 1823 года отправился в поездку по Европе. Уверенный в нравственных качествах Г. А. Римского-Корсакова, находившийся под негласным полицейским надзором П. А. Вяземский доверил ему рукопись своей статьи о запрещённой в России книге Раймонда Фора «Воспоминания о Севере, или Война, Россия и русские, или Рабство» (фр. Faure R. Souvenirs du Nord, ou la Guerre, la Russie et les Russes, ou l’Esclavage) для передачи редактору французского журнала «Revue encyclopédique», бывшему приверженцу Робеспьера Марку-Антуану Жюльену. В письме Жюльену 20 июля 1823 года Вяземский сообщал ему, что воспользовался для передачи статьи «отъездом одного из моих друзей в Париж». Редактор журнала не решился опубликовать работу, содержавшую резкие выпады против правительства, несмотря на разрешение автора смягчить статью с целью придать ей «вид достойной публикации» и неоднократные напоминания Римского-Корсакова, который в конце 1824 года с сожалением писал Вяземскому, что «мы в Москве слишком хорошо думали об его особе, читая его „Revue encyclopédique“». Вяземский, опасавшийся, что его письма и рукопись могут попасть в руки царского правительства, 13 декабря 1825 года в письме Париж своему шурину, князю Василию Фёдоровичу Гагарину отправил зашифрованную просьбу: «Что поделывает суп Жюльен Корсаковых? Я хотел бы знать, что бумаги и письма по этому поводу находятся в твоих руках и преданы огню, потому что иначе боюсь разбудить спящую кошку»^[30][31].

В первых письмах из зарубежья домой Григорий Римский-Корсаков писал, что он «…душой и сердцем всегда в дорогом Отечестве… и готов всеми манерами его защищать от безрассудных понятий, кои часто об нём здесь имеют»^[32]. Путешествовал по европейским странам — Австрии, Италии, Франции, Швейцарии.

Дипломат, историк и мемуарист Д. Н. Свербеев вспоминал о собиравшемся у него в 1824—1825 годах в Швейцарии кружке русских, среди которых были П. Я. Чаадаев и «властолюбивый в обращении и мнениях своих» Г. А. Римский-Корсаков, и их жарких спорах о прошлом и будущем России^[33]. Н. И. Тургенев в письме П. Я. Чаадаеву 14 февраля 1825 года упоминал о встрече с Г. А. Римским-Корсаковым во Флоренции. В Россию вернулся осенью 1826 года^[34], вероятно, вскоре по окончании в Москве торжеств по случаю коронации Николая I, на время которых в доме М. И. Римской-Корсаковой останавливалась миссия австрийского посланника^[35][36][p].

Осенью того же года П. А. Вяземский познакомил его с приехавшим в Москву из михайловской ссылки А. С. Пушкиным^[q]. В 1826—1827 годах современники встречали Г. А. Римского-Корсакова с поэтом на прогулках по Тверскому бульвару^[37]. «Триумвират» друзей — Пушкина, Вяземского и Римского-Корсакова — часто присутствовали на московских литературных и светских собраниях.

Не стала исключением и владелица дома у Тверских ворот — 26 октября 1826 года в доме Марии Ивановны состоялся вечер в честь Пушкина^[38]. О последовавших «постояннейших его посещениях» Римских-Корсаковых и его увлечении младшей сестрой Григория Александровича Александрой писал П. А. Вяземский, считавший, что именно её образом навеяны стихи в «Евгении Онегине» (глава VII, строфа LII), начинающиеся строками: «У ночи много звёзд прелестных/Красавиц много на Москве…».

Пушкинский портрет Александры^[39] появился в 1831 году на листе рукописи с набросками незавершённого «Романа на Кавказских водах», в сюжете которого он намеревался использовать мотивы событий, связанных с поездкой Г. А. Римского-Корсакова с матерью и сёстрами Александрой и Екатериной на Кавказ в 1827—1828 годах. Вернувшийся в Москву после кавказских приключений Г. А. Римский-Корсаков внешним видом напомнил А. Я. Булгакову итальянца Фра-Дьяволо — атамана разбойников и героя одноимённой французской оперы^[40]. По одному из вариантов сюжетной линии романа брат героини (Алины^[r]) с условным именем «Пелам»^[s] — участник дуэли с её похитителем^[41]. Взрывной характер Г. А. Римского-Корсакова и его пристрастие к выяснению отношений на дуэлях были общеизвестны. Об этом писали в своих воспоминаниях П. А. Вяземский и Н. А. Тучкова-Огарёва. Пушкин, избранный в марте 1829 года в московский Английский клуб, среди членов которого преобладали представители российских династий^[42], говорил, что там де-факто, не взирая на старшин, господствовал Г. А. Римский-Корсаков^[43].

После кончины в 1832 году М. И. Римской-Корсаковой^[t] поселился в своём унаследованном от матери имении — Архангельское Голицыно в Саранском уезде Пензенской губернии, полученным ею в качестве приданого при замужестве^[44].

Посвятил себя управлению хозяйством, занимался сахароварением. Неоднократно оказывался свидетелем сильнейших пожаров, опустошавших в Саранском уезде целые селения и приносивших убытки не только крестьянам, но и помещикам. Осенью 1844 года только в Архангельском Голицине сгорели 11 домов. Поняв, что причиной быстрого распространения огня становились легко воспламеняемые соломенные крыши крестьянских изб, Г. А. Римский-Корсаков предложил дешёвый и доступный способ повышения их пожаростойкости. На стропила и перекрытия укладывались вымоченные в растворе глины жесткие стебли, по ним слой соломы, пропитанной тем же раствором. Поверх собранной таким образом крыши накладывался ещё слой глины, но более густой. Такие крыши не возгорались и быстро появились во многих губерниях^[45].

Поддерживал дружеские отношения с живущими неподалёку А. А. Тучковым, бывшим членом московской управы «Северного общества», который был арестован по делу декабристов, после четырёхмесячного заключения был освобождён и жил в Пензенской губернии, и Н. П. Огарёвым, сосланным туда же в 1835 году. Много читал, хорошо знал французскую литературу, увлекался сочинениями Вольтера и французских энциклопедистов. Собрал значительную библиотеку — около четырёх тыс. томов^[46]. Дочь А. А. Тучкова — Н. А. Тучкова-Огарёва писала, что из русских писателей Римский-Корсаков читал только Пушкина и Гоголя. Исследователи отмечали, что значительную часть книг в усадебных библиотеках Г. А. Римского-Корсакова, А. А. Тучкова, Н. П. Огарева составляли нелегальные запрещённые издания^[47]. Л. А. Черейский в биографической справке о Г. А. Римском-Корсакове со ссылкой на публикацию в сборнике материалов и документов по истории литературы, искусству и общественной мысли XIX века «Звенья» (1936, том VI) писал, что после его смерти обнаружились 32 тетради с записками, в донесении о которых было указано их «вредное нравственное направление».

Был холост. Умер в селе Архангельском Голицыно и был похоронен у местной Троицкой церкви. Могила не сохранилась.

После Отечественной войны 1812 года и возвращения из заграничных походов среди молодых офицеров начали распространяться прогрессивные идеи, а также «пристрастие к устройству тайных обществ»^[48]. Г. А. Римский-Корсаков не остался в стороне от этих настроений и вступил в созданный в 1818 году «Союз благоденствия», который провозглашал целью «распространение между соотечественниками истинных правил нравственности и просвещения споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим творцом предназначена». Среди членов тайного общества были многие его сослуживцы и знакомые: М. А. Габбе, И. П. Липранди, Н. И. Лорер, М. М. Нарышкин, С. Ю. Нелединский-Мелецкий, В. И. Пестель, Н. И. Тургенев, П. Я. Чаадаев^[49]. В лейб-гвардии Московском полку действовала одна из трёх петербургских управ «Союза», всего насчитывавшего к 1821 году в обеих столицах и Тульчине около 200 членов^[50].

Выход его в отставку совпал по времени с решением начала 1821 года о самороспуске «Союза благоденствия». В мае 1821 года И. В. Васильчиков направил Александру I докладную записку, составленную М. К. Грибовским, бывшим членом Коренной управы «Союза благоденствия», который после возмущения Семёновского полка по предложению командира Гвардейского корпуса фактически возглавил в нём тайную военную полицию^[51]. В доносе среди «примечательнейших по ревности» участников «Союза» был назван и Римский-Корсаков^[52]. Там же доносчик предупреждал, что роспуск «Союза» был формальным и объявлен только для последующего создания более законспирированной организации. 6 августа 1822 года указом императора любые тайные общества в России были запрещены. Но и устранившись от дальнейшего участия в них, Г. А. Римский-Корсаков не изменил своих взглядов. В письме из заграничной поездки писал: «Первым качеством полагаю в людях любовь к отечеству, а прочие все в ней находятся; кто её не имеет, тот недостоин носить имя человека»^[32].

В период, предшествовавший событиям 14 декабря 1825 года, и сразу после них Г. А. Римского-Корсакова не было в России. Поэт Г. И. Чулков писал, что «при его темпераменте и вольномыслии едва ли он остался бы равнодушным к декабрьскому мятежу, случись ему тогда быть в Петербурге»^[53]. Сестра Софья была уверена, что если бы не отъезд за границу, он мог знать о планах заговорщиков, «и это было бы уже виною». Тем не менее, 16 января 1826 года фамилия его попала в поле зрения Следственной комиссии в связи с показаниями, данными полковником И. Г. Бурцевым, с 1819 года тоже служившим в лейб-гвардии Московском полку^[54].

17 января 1826 года на заседании Комитета был рассмотрен список из перечисленных И. Г. Бурцевым 22 участников тайных обществ. В этом перечне была и фамилия Римского-Корсакова. Учитывая, что сам Бурцев в 1821 году вышел из «общества», следователи решили проверить возможное участие Римского-Корсакова в дальнейших событиях показаниями некоторых из арестованных «членов общества, состоявших в нём до последнего времени» — Кондратия Рылеева, Евгения Оболенского, Семёна Краснокутского, Петра Каховского, Павла Пестеля, Сергея Трубецкого, Никиты Муравьёва, Алексея Юшневского, Ивана Пущина и Александра Корниловича^[55]. Ответы были получены уже 19 января. Так как Бурцев назвал только фамилию подозреваемого без указания имени, в итоге, следователи узнали о двух однофамильцах. Е. П. Оболенский подтвердил, что Г. А. Римский-Корсаков — «лейб-гвардии Московского полка бывший полковник был в „Союзе благоденствия“, но по выезде в чужие края отстал». С. П. Трубецкой, Н. М. Муравьёв, а позднее и А. Ф. Бригген^[56], назвали участником «Союза благоденствия» другого Римского-Корсакова — бывшего офицера Семёновского полка В. А. Римского-Корсакова, также позднее «отставшего» от тайного общества. 30 января 1826 года справка о проведённом расследовании была представлена «на благоусмотрение его императорскому величеству».

В «Алфавите» секретаря Следственного комитета Александра Дмитриевича Боровкова было зафиксировано принятое по делу решение: «Высочайше повелено оставить без внимания».

Н. И. Лорер, сослуживец Г. А. Римского-Корсакова по лейб-гвардии Литовскому полку, в своих воспоминаниях пересказал эпизод, случившийся в 1826 году сразу после осуждения и отправки декабристов в Сибирь. На концерте в Большом театре после исполнения романса А. А. Алябьева «Прощание с соловьем», который по рассказам очевидцев слушатели в зале восприняли адресованным сосланным страдальцам, «из кресел вышли также два человека, со слезами на глазах, на свободе они горячо обнялись и скрылись. Это были два брата [Римские-Корсаковы] из наших, но счастливо избегнувшие общей участи».

Декабристовед Г. А. Невелев считал, что Г. А. Римский-Корсаков был автором анонимной заметки, написанной неким «русским, нашедшим убежище в Германии», и опубликованной в апреле 1826 года во французском журнале La France Chrétienne (№ 15), в которой он давал оценку причин возникновения в России тайного общества и с гордостью признавался в приверженности его идеям «просвещения, счастья, процветания, независимости нашей страны» и разделял с участниками восстания 14 декабря 1825 года «высокую и благородную мысль желать правления свободного» ^[57].

После смерти Г. А. Римского-Корсакова жандармами были обнаружены факты его неблагонадёжности. К ним были отнесены не только найденные рукописи и наличие большого числа запрещённых книг, но и текст некоего «воззвания к народу», которое вместе с копией реестра «вредных и безнравственных книг» из библиотеки отставного полковника было приложено к рапорту от 26 апреля 1852 года, направленному в III Отделения на имя его главноуправляющего А. Ф. Орлова^[58]. Проводивший обыск в имении штаб-офицер жандармского корпуса Пензенской губернии в своём рапорте дополнительно указал, что в день смерти Г. А. Римского-Корсакова его сосед Тучков увёз с собой портфель с бумагами покойного и тем самым «лишил возможности открыть, может быть, более положительные сведения» об их тайных отношениях.

• Орден Святой Анны третьей степени (29 января 1813);
• Орден Святого Владимира четвёртой степени с бантом (16 марта 1813);
• Золотая шпага с надписью «За храбрость» (25 июня 1815)^[59].

П. А. Вяземский, близко знавший Григория Александровича, считал его «замечательным человеком по многим нравственным качествам и по благородству характера».

Мемуаристка Т. П. Пасек писала в воспоминаниях: «Это был высокий, красивый брюнет, умный, горячий, до крайности резкий. Москва 1830-х годов его помнит. Соседи его положительно боялись»^[60].

Д. Н. Свербеев восхищался «исполином между нами по росту и красавцем по русскому благообразию… налагавшим на всех нас свою державную десницу Голиафом Корсаковым».

Н. А. Тучкова-Огарёва, с детских лет знакомая с Г. А. Римским-Корсаковым — близким другом её отца, считала, что «по оригинальному складу ума, познаниям, необыкновенной энергии и редкой независимости характера он был одним из самых выдающихся людей. Современники удивлялись ему. Если бы он родился на западе, то ему выпала бы на долю одна из самых выдающихся ролей в общественной жизни, а у нас в то время не было места таким личностям… Странно было явление такого независимого человека именно в России в ту эпоху»^[61].

Собиравший материалы для романа «Декабристы» Л. Н. Толстой в одной из своих записных книжек, содержавшей среди прочих записи о пленённом под Малоярославцем французе Форе и декабристе Н. М. Муравьёве, оставил пометку: «Какой Корсаков?» Редакторы полного собрания сочинений, исследуя круг чтения Толстого в тот период, предположили, что упоминание связано с именем Григория Александровича Римского-Корсакова, которого имел в виду поэт К. Н. Батюшков, тоже участвовавший в сражении под Лейпцигом и вступлении в Париж, когда в мае 1818 года писал Е. Ф. Муравьёвой, матери Н. М. Муравьёва, о «Корсакове, с которым знакомство столь приятно и разлука столь тягостна»^[62].