Реализация Манифеста о трёхдневной барщине

Процесс реализации Манифеста не достиг поставленных целей и закончился почти полным провалом в силу ряда объективных причин, ключевые из которых:

• неоднозначная и противоречивая редакция этого закона (она создавала возможности для различных толкований его содержания);
• отсутствие эффективных механизмов контроля над процессом реализации;
• бойкотирование норм Манифеста дворянско-помещичьими кругами;
• отсутствие эффективной «обратной связи» между крепостным крестьянством и властями (большинство крестьянских челобитных не имели перспектив);
• нерешительность самодержавия (Романовы боялись нарушать дворянские привилегии, опасаясь краха собственной власти).

В рамках процесса реализации Манифеста, с начала XIX века высокопоставленными чиновниками было предпринято несколько попыток его «реанимации», то есть официального подтверждения (В. П. Кочубей, М. М. Сперанский, М. А. Корф, Д. В. Голицын). Но все они заканчивались безрезультатно вплоть до начала 1850-х гг., когда Манифест, наконец, был подтверждён циркуляром министра внутренних дел Д. Г. Бибикова от 24 октября (5 ноября) 1853.

Во второй четверти XIX века ключевые идеи Манифеста были использованы при реализации реформаторских начинаний в Молдавии и Валахии (реформы П. Д. Киселёва, 1833 г.), Царстве Польском (инвентарная реформа И. Ф. Паскевича, 1846 г.) и Правобережной Украине (инвентарная реформа Д. Г. Бибикова, 1847—1848 гг.)

Манифест о трёхдневной барщине был официально подписан и оглашён в день коронации Павла I и Марии Фёдоровны в Москве в воскресенье 5 (16) апреля 1797 года в Грановитой палате Московского Кремля. После оглашения, Манифест был направлен в Правительствующий сенат, где 6 (17) апреля его заслушали и приняли меры к опубликованию. Отпечатанный текст Манифеста и сопроводительный сенатский указ (истолковывающий смысл этого закона) разослали во все центральные и региональные органы власти. Губернские и наместнические администрации, в свою очередь, направили их в присутственные места «для объявления, как помещикам, так и всенародно». Всего, по данным М. В. Клочкова, по стране было разослано не менее 15 тысяч экземпляров^[1].

В ходе процесса оглашения Манифеста о трёхдневной барщине выявились расхождения в трактовке его положений различными властными структурами. Текст императорского Манифеста содержал две нормы: 1) запрет принуждать крестьян к работам в воскресные дни; 2) разделение оставшихся шести дней недели поровну между работами крестьянина на помещика и на себя, то есть трёхдневная барщина. Но, в сопроводительном указе Правительствующего сената от 6 (17) апреля, который истолковывал смысл Манифеста, фигурировала лишь одна норма. Этот сенатский указ, разосланный вместе с павловским Манифестом, трактовал Манифест как закон о запрещении принуждать крестьян к работам в воскресные дни, вообще не упоминая об идее трёхдневной барщины: «Правительствующий Сенат, выслушав Высочайший Его Императорского Величества Манифест, состоявшийся апреля в 5-й день, за собственноручным Его Величества подписанием, чтоб помещики не принуждали крестьян своих к работам по воскресным дням. Приказали: сей Высочайший Его Императорского Величества Манифест разослать для объявления как помещикам, так и всенародно […]»^[2].

Региональные власти Российской империи расценили Манифест Павла I так, как его истолковал Сенат, сообщив в своих рапортах о получении императорского Манифеста, который запрещал помещикам принуждать крестьян к работам в воскресные дни^[3]. С. Б. Окунь называл эти региональные рапорты «трафаретным повторением сенатской формулировки»^[4]. Лишь вологодский губернатор Н. Д. Шетнев в рапорте генерал-прокурору А. Б. Куракину сообщал, что «во исполнение Высочайшего Манифеста о разделении работ предписано было губернскому предводителю приказать уездным предводителям, дабы они имели наблюдение в своих округах, чтобы между помещиками и крестьянами, по силе того Манифеста, в работах шесть дней разделялись»^[5]. Исключение также представляют собой рапорты епархиальных администраций. В рапортах митрополитов и архиепископов в Синод о получении Манифеста и всенародном оглашении силами местных священников, его содержание трактуется более пространно: «чтоб помещики не принуждали крестьян своих к работам по воскресным дням и о прочем»^[6].

Указ Правительствующего сената от 6 (17) апреля 1797 года исказил смысл Манифеста, вообще не упомянув об идеях трёхдневной барщины. Сенатское толкование павловского закона разошлось с его реальным содержанием. Сенатскую трактовку Манифеста приняли почти все губернские администрации (кроме Вологодской). Данная правовая коллизия не была предотвращена Павлом I и создала проблемы для реализации нормы трёхдневной барщины. Вслед за Сенатом и губернаторами, норму трёхдневной барщины проигнорировали российские помещики, привыкшие считать крепостных крестьян своей абсолютной собственностью. Верховная власть не могла рассчитывать на поддержку Манифеста о трёхдневной барщине дворянско-помещичьими кругами, так как павловский закон подрывал их монополию на использование труда крепостных. Российские помещики, привыкшие самостоятельно определять нормы крестьянского труда и часто практиковавшие ежедневную барщину^[7], проигнорировали обе предписанные Манифестом нормы. Крепостники не только не желали устанавливать в своих имениях трёхдневную барщину, но и по-прежнему заставляли своих крестьян работать на них даже по выходным дням^[8].

Типичную характеристику положения дел в стране в те годы содержала записка «Об освобождении рабов», подготовленная в 1802 году российским просветителем и публицистом В. Ф. Малиновским: «В самое трепетное царствование Павла I … в окружностях столицы крестьяне работали на господина не по три дня, как он указать соизволил, а по целой неделе; мужику с боярином далеко тягаться»^[9]. Сенатор И. В. Лопухин в 1807 году писал императору Александру I, что Манифест о трёхдневной барщине с момента его издания «оставался как бы без исполнения»^[10].

Крепостные крестьяне также получили некоторое представление о содержании Манифеста о трёхдневной барщине, так как он был принародно оглашён во всех регионах страны^[11]. Российское крестьянство встретило Манифест Павла I с огромной радостью и большими надеждами. По мнению Н. Я. Эйдельмана, крепостные крестьяне, «(раньше всего в столичных, но затем и в более далёких краях) быстро почувствовали какую-то перемену в верхах»: «указы, читавшиеся по церквам или доходившие вместе со слухами, как будто обнадёживали». «Облегчающие указы, особенно Манифест 5 апреля, возбуждали умы: пугачёвщина ещё не забыта, вера в царя-избавителя постоянна»^[12]. Крестьянские массы, узнавшие о Манифесте, твёрдо восприняли его, как облегчение своего тяжёлого положения, законодательно оформленное российским царём. «В том, что этот документ был воспринят крестьянами как царская санкция на трёхдневную барщину, сомнений быть не может», — подчёркивал С. Б. Окунь^[13].

Но крестьянство сразу столкнулось и с ситуацией прямого бойкотирования павловского Манифеста помещичьими кругами. «Нарушения закона о „трёх днях“ и прочие крепостные тяготы рассматриваются [крестьянами] как неподчинение дворян царской воле»^[14]. Пытаясь добиться справедливости, крестьяне со всех концов Российской империи направляют государю жалобы на своих помещиков, нарушающих новый закон. В своих жалобах на имя Павла I крестьяне часто ссылались на нормы Манифеста, но не всегда понимали их одинаково. Все зависело от того, как императорский Манифест преломлялся в крестьянском сознании, как его истолковывали в народной среде в каждом конкретном случае.

В основном крестьянские жалобы касались того, что помещики по-прежнему заставляют их работать по воскресным дням. Так, крестьяне Гжатского уезда Смоленской губернии просили у Павла I защиты от помещичьих поборов и работ в праздничные дни^[15]. Крестьянин Аршадского уезда Смоленской губернии Леон Фролов взывал к государю: «а как есть от Вашего Императорского Величества запрещено в воскресные дни работать и почитать их праздниками, а мы и единого дня не проводим без господской работы»^[16]. Рязанский губернатор М. И. Коваленский рапортовал генерал-прокурору А. Б. Куракину, что крестьянин Марк Тихонов, принадлежащий помещику М. К. Фролову, «показал на помещика своего, что он посылал его, Тихонова, на работу в воскресный день, и когда он, не послушав, объявил ему, Фролову, что в воскресные дни работать запрещено, то он, Фролов, порочил якобы указ бранными словами»^[17]. Крепостные Владимирской губернии, жалуясь государю на невыносимо высокие размеры барщины и оброка, сообщали, что помещик «даже и воскресного дня не даёт нам на себя работать, отчего и приходим в крайнее разорение и бедность, и пропитание имеем милостынею» (из-за нехватки времени для работы на своём хозяйстве у них часто пропадал урожай, и они были вынуждены просить милостыню в соседних сёлах)^[18].

В источниках также встречается понимание крестьянами Манифеста как закона о трёхдневной барщине и попытки жалоб на нарушение этой нормы помещиками. Так, крестьяне Лужского уезда Санкт-Петербургской губернии писали Павлу I, что «помещицею не соблюдено повеление Его Императорского Величества, чтоб помещичьи крестьяне работали только половину недели, а другую бы на себя»^[19].

Сведения, которыми располагает современная историческая наука, не дают оснований утверждать, что Павел I лично способствовал принятию каких-либо ключевых организационных мер с целью повышения эффективности реализации Манифеста. Более того, создаётся впечатление, что император, издав этот Манифест, почти полностью отстранился от его реализации, целиком делегировав контроль за её выполнением различным государственным инстанциям страны (начиная от Сената и заканчивая мелкими региональными ведомствами). Участие Павла I в реализации Манифеста фактически сводилось лишь к рассмотрению жалоб на нарушения норм Манифеста, поступавших на высочайшее имя. Если подобные жалобы имели место, то император отдавал распоряжение разобраться и, по возможности, разрешить затронутые в них проблемы. Однако никаких серьёзных мер, направленных на усиление контроля за соблюдением изложенных в Манифесте предписаний монарх так и не предпринял^[20].

Манифест бойкотировался подавляющим большинством российских помещиков, и Павел I в тот момент был единственным человеком в стране, который мог переломить сложившуюся ситуацию. Но он этого не сделал. Жёсткий контроль за соблюдением норм и идей Манифеста о трёхдневной барщине так никогда и не стал приоритетным направлением государственной политики Павла I в области крестьянского вопроса. Почему этого не произошло? «Кто мешал этому неутомимому изобретателю законов изменить один из них [например, тот же Манифест о трёхдневной барщине], который, по его мнению, был настолько плох, что можно было считать себя обязанным его нарушить?», — задавал риторический вопрос К. Ф. Валишевский, характеризуя политику Павла I в области крестьянского вопроса^[21].

Первая серьёзная попытка реанимации павловского Манифеста связана с именем М. М. Сперанского, который придавал очень большое значение этому закону. В «Плане государственного преобразования (Введении к Уложению государственных законов)» (1809), разрабатывавшемся для Александра I, Сперанский дал позитивную оценку Манифесту «покойного государя», назвав павловский закон «весьма примечательным». Сперанский считал идею трёхдневной барщины законодательной нормой, характеризуя Манифест Павла I, как «постановление о разделе поселянских работ с ограничением их тремя днями»^[22]. По мнению Н. Я. Эйдельмана, Сперанский называл павловский Манифест «„замечательным“ именно как возможное начало целой системы улучшений крестьянского быта». «Государственный деятель, — считает Эйдельман, — отлично видел, что тот закон не имел продолжения, развития, но находил в нём зерна для произрастания»^[23]. Но Сперанскому не суждено было продолжить эти прогрессивные начинания павловского времени. Молодой реформатор, ненавидимый едва ли не всеми дворянско-помещичьими кругами и правительственной бюрократией, оказался в политической изоляции, вслед за которой последовала унизительная отставка и долгие годы опалы и вынужденного бездействия.

Александр I, как когда-то и Екатерина II, смирился с победой консервативных кругов, которые неукоснительно настаивали на консервации крепостного права. Примером такого рода стали взгляды сенатора И. В. Лопухина, который в письме от 4 января 1807 года из Тулы предостерегал молодого императора воздержаться от подтверждения Манифеста о трёхдневной барщине и даже открыто признавался государю, что лично рекомендовал саботировать этот императорский закон местной военной администрации, курирующей земское войско. Манифест о трёхдневной барщине, «которого памятны следствия при издании его», «смею сказать, — пишет Лопухин, — хорошо, что оставался как бы без исполнения». Павловский Манифест, по мнению Лопухина, ограничивает власть помещиков над крестьянами «не сходно с общею пользою», потому что «в России ослабление связей подчинённости крестьян помещикам опаснее нашествия неприятельского» и «ничего не может быть пагубнее для внутренней твёрдости и общего спокойствия России, как расслабление оных связей». Лопухин сообщает Александру I, что он на свой страх и риск уже рекомендовал саботировать Манифест о трёхдневной барщине местной военной администрации во главе с генералом Тутолминым, курирующей земское войско^[24].

Откровенная смелость Лопухина, фактическая полемика с самодержавием, упор на защиту якобы государственных, а не помещичьих интересов превращали банальные консервативные взгляды высокопоставленного чиновника и крепостника едва ли не в гражданскую позицию русского патриота, радеющего о благе Отчизны. Подобное давление со стороны дворянско-помещичьих кругов во многом предопределило позицию самодержавия. Молодой император оказался не готов обращаться с русскими помещиками так, как обращался с ними его погибший отец^[25].

В 1819 году известный экономист, правовед и публицист Н. И. Тургенев в «Записке о крепостном праве», поданной императору Александру I, сообщал, что «многие помещики, сверх трёх дней работы, берут с крестьян другие подати в натуре и деньгами. Известно, что некоторые заставляют крестьян своих работать не 3, а 4, 5 и даже 6 дней в неделю»^[26]. Одной из причин бездействия норм Манифеста Тургенев считал намеренное отсутствие должного контроля за соблюдением крестьянских интересов со стороны губернских администраций, опасающихся усиления активности крестьянских масс (провинциальные чиновники видели в этом повод к дальнейшим волнениям и беспокойствам в народной среде^[27].

Крестьянские жалобы на бойкотирование трёхдневной барщины помещиками при Александре I идут на убыль (крестьяне чувствуют их бесперспективность), но некоторые крестьяне все же вспоминают о существовании Манифеста. Так, в 1818 году симбирский губернатор сообщал императору: «в рассуждении господских работ все крестьяне помещицы Наумовой единогласно утвердили», что в то время как им «положено работать три дня на господина и три дня на себя», эта норма закона не соблюдалась, и их заставляли работать даже по воскресным дням^[28].

В отдельных случаях, центральное правительство и региональные власти вспоминали о существовании Манифеста. Так, в 1809 году министр внутренних дел А. Б. Куракин, сообщая Комитету министров об отказе крестьян Могилёвской губернии работать по инвентарям и доказывая их «ослушность», ссылался на Манифест о трёхдневной барщине: «Распределение работ было сделано в надлежащем порядке и с великой умеренностью, ибо малосемейные вовсе уволены от работ, имеющие в семействе по одной рабочей душе мужеска и женска пола обязаны служить по половину дня в неделю, а имеющие 2 души по 1 дню и так далее; самые большие семейства не работают более как три дня в неделю на помещика»^[29]. В 1825 году, после отказа крестьян Гродненской губернии работать по инвентарям, министр внутренних дел В. С. Ланской обращаясь к Комитету министров, также ссылался на павловский Манифест: «все инвентари, не превышающие повинностей, назначенных высочайшим Манифестом 5 апреля 1797 г. по три дня в неделю, были правильны и оных держаться должно»^[30]. В начале 1818 года, когда крестьяне помещиков Алексеевых обратились с жалобой к тамбовскому губернатору на притеснение со стороны приказчика, губернатор потребовал от Алексеевых, чтобы «на работы господские определены были три дня»^[31]. В 1816 году рязанский губернатор И. И. Князев, в связи с неповиновением крестьян на фабрике Козлова, приказал, чтобы приписные крестьяне «не были бы отягощены» и не принуждались к работам «свыше мер, предписанных в высочайших указах 5 апреля 1797 г. и 16 марта 1798 г.»^[32].

В годы царствования Николая I (1825—1855 гг.) сохранилась ситуация открытого бойкотирования Манифеста дворянско-помещичьими кругами. Однако имели место попытки реанимации Манифеста о трёхдневной барщине со стороны правительственных кругов реформаторского толка (В. П. Кочубей, М. М. Сперанский, М. А. Корф). На реанимации павловского Манифеста настаивала и передовая общественность страны (М. С. Воронцов и др.). Кроме того, его ключевые идеи были использованы в ходе реформаторских начинаний в Дунайских княжествах, Правобережной Украине и Царстве Польском.

Попытки реанимации Манифеста о трёхдневной барщине, предпринимаемые в самом начале николаевского царствования наталкивались на мощное сопротивление со стороны не только дворянско-помещичьих кругов, но и императорской семьи. Члены первого Секретного комитета, созданного в 1826 году, столкнулись с мощным противодействием со стороны старшего брата императора, великого князя Константина Павловича, который в 1830 году уже в самом факте обсуждении вопроса «об улучшении положения крепостных людей» увидел «обиду для дворянства»^[23]. Председатель Секретного комитета В. П. Кочубей, который также возглавлял Комитет министров, отвечая великому князю на это замечание, писал, что крестьянский вопрос неоднократно занимал многих российских государей и что ещё императором Павлом I был «издан коренной закон о мере работ крестьян на помещиков»^[23].

Но протест престарелого государственного сановника, до конца жизни остававшегося убеждённым либералом, не заставил брата двух императоров пересмотреть свои взгляды. Проекты первого Секретного комитета так и не получили поддержки Николая I, а В. П. Кочубей, к концу своей жизни оказавшийся на вершине административной лестницы «с разбитыми планами», «где мог, спасал хотя бы имя и тень прежних умеренно-либеральных начинаний»^[33].

Несмотря на продолжающийся провал реализации, Манифест о трёхдневной барщине претерпел позитивную юридическую трансформацию за годы николаевской эпохи. Принцип трёхдневной барщины, вызывающий определённые споры из-за неоднозначной редакции Манифеста, окончательно превратился в ясный и чёткий закон о трёхдневной барщине. Это было достигнуто благодаря государственной деятельности возвращённого из опалы М. М. Сперанского, а также М. А. Корфа, который в 1826—1831 гг. работал под началом Сперанского и участвовал в кодификации законодательства.

В конце 1820-х гг. Сперанский подготовил записку «О крепостных людях», в которой назвал павловский Манифест «важнейшей мерой» по исправлению положения крепостных крестьян. По мнению Сперанского, был «установлен трёхдневный порядок крестьянских работ и, следовательно, в первый раз законом признано: 1) что власть помещика над крестьянином ограничена половиной сил его; 2) что другая половина его принадлежит ему, а не помещику; 3) что, посему, крестьянин может иметь собственность, и сам ничьей полной собственностью быть не может. Хотя же сии последствия с точностью и не определены законом, но они все содержаться в его смысле»^[34]. Как и четверть века назад, Сперанский называл Манифест законом о трёхдневной барщине и первой попыткой ограничения крепостного права в России, а также обратил внимание и на скрытый смысл Манифеста, согласно которому, крестьянин не может являться полной собственностью помещика.

Основная идея Манифеста о трёхдневной барщине — регламентация повинностей крепостных крестьян — была взята на вооружение П. Д. Киселёвым и легла в основу крестьянской реформы, проводившейся российской военной администрацией в Дунайских княжествах после русско-турецкой войны 1828—1829 гг.

В Молдавии и Валахии в 1833 году были установлены чётко зафиксированные нормы работы крестьян на местных помещиков-бояр (позднее в юго-западных губерниях Российской империи они назывались инвентарями). Дунайские княжества тогда рассматривались николаевскими реформаторами как пилотные регионы. На их территории военная администрация во главе с П. Д. Киселёвым осуществила пробную реализацию мер, которые в перспективе должны были охватить всю империю. В мае 1834 года П. Д. Киселёв вернулся в Петербург и был принят Николаем I, который потратил три дня на изучение его отчёта о реформах в Дунайских княжествах, особо заинтересовавшись аспектами, посвящёнными проблемам крестьянского вопроса^[35].

После того, как в начале 1830-х гг. павловский Манифест был включён в Свод законов Российской империи, следующим важным шагом могло бы стать его высочайшее подтверждение со стороны императора. Николай I искал оптимальные меры для решения проблемы крестьянского вопроса. К середине 1830-х гг., у него «созрело твёрдое убеждение в том, что пришло время вплотную заняться изменением положения крепостных крестьян»^[36]. Этому способствовали и пилотные реформаторские начинания П. Д. Киселёва в Дунайских княжествах.

В 1835 году Николай I создал Секретный Комитет по крестьянскому делу, который положил начало реформе государственной деревни, проведённой П. Д. Киселёвым. 10 ноября 1839 года Николай I учредил новый Секретный Комитет с целью рассмотрения двух серьёзнейших вопросов: возможность модификации указа о вольных хлебопашцах и перспективы распространения инвентарей в помещичьих имениях. От Николая I ожидали решительных мер, которые могли бы привести к историческому прорыву: 1) сделать указ о вольных хлебопашцах, изданный Александром I в 1803 году, обязательным для исполнения всеми помещиками; 2) регламентировать крестьянские повинности по особому для каждого помещичьего имения инвентарю, законодательно обязав помещиков заключать соответствующие договоры со своими крестьянами (в духе основных идей Манифеста о трёхдневной барщине). Обсуждение этих вопросов в Секретном Комитете перешло в серьёзную дискуссию, которую не удалось скрыть от общественности. По Петербургу, а затем и по провинциям пошла молва, что правительство «готовится дать крепостным людям вольность», — вспоминал М. А. Корф^[37]. Даже французские дипломаты в своих депешах из Петербурга сообщали об оппозиционных настроениях дворянско-помещичьих кругов и высказывали опасения, что Николаю I, замахнувшемуся на дворянские привилегии, грозит трагическая участь его отца — императора Павла I^[38].

В начале 1842 года проект указа был внесён в Государственный Совет. 30 марта 1842 года состоялось заседание Общего собрания Государственного Совета с участием императора. Николай I открыл заседание смертным приговором для крестьянской реформы: «нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему, теперь, было бы делом ещё более гибельным … Я никогда на это не решусь»^[39]. О государственной регламентации крестьянских повинностей в выступлении Николая I не шло даже и речи. Заключение договоров с крестьянами об инвентарях было оставлено на личное усмотрение помещиков. Император сообщил, что проект указа «даёт каждому благонамеренному владельцу способы улучшить положение его крестьян и, отнюдь не налагая ни на кого обязанности принуждённой, или стесняющей в чём-нибудь право собственности, предоставляет все доброй воле каждого и влечению его собственного сердца»^[40]. Таким образом, самодержавие в очередной раз проявило пассивность в решении крестьянского вопроса, отстранившись от реальной защиты прав и интересов крепостного крестьянства.

Относительно юго-западного и северо-западного регионов империи, где после подавления польского восстания 1830—1831 гг. с местными помещиками можно было особо не церемониться, Николай I придерживался иных взглядов и действий^[41]. В 1847—1848 гг. на юго-западных рубежах империи в губерниях Правобережной Украины (Киевское генерал-губернаторство) была проведена инвентарная реформа (описание помещичьих имений с чёткой фиксацией размеров земельных наделов помещичьих крестьян и регламентацией выполняемых ими повинностей), а в 1846 году на северо-западе страны в Царстве Польском были введены инвентари (под названием «претационных табелей») под руководством наместника И. Ф. Паскевича. Эти преобразования, реализовавшие основную идею Манифеста о трёхдневной барщине, были единственными реформами николаевского времени, имевшими обязательный характер для дворянско-помещичьих кругов. Авторство и инициатива проведения реформы принадлежали киевскому генерал-губернатору Д. Г. Бибикову. В мае 1847 года проект Бибикова об инвентарях после некоторых колебаний был утверждён Николаем I (вопреки мнениям министров государственных имуществ и внутренних дел). Инвентарная реформа была проведена Бибиковым в губерниях Правобережной Украины с большой настойчивостью и резкостью. Так называемые «инвентарные правила» («Правила для управления имениями по утверждённым для оных инвентарям») в числе прочих мер регламентировали высший предел крестьянских отработок за земельные участки и другие угодья в духе Манифеста о трёхдневной барщине Павла I (то есть не более трёх дней в неделю, а для ряда категорий даже не более 2 дней в неделю)^[42].

В 1848 году Д. Г. Бибиков был назначен членом Государственного совета, а в 1852 году возглавил министерство внутренних дел. В 1853—1854 гг. он приступил к распространению инвентарных правил, введённых им в юго-западном крае империи, на белорусские и литовские губернии (бывшую территорию Речи Посполитой). Стремясь к улучшению положения крестьян, Бибиков представил этот проект лично Николаю I (в обход комитета министров) и, получив одобрение императора, отменил все меры, выработанные региональным комитетом по составлению инвентарных правил. Однако, со вступлением на престол императора Александра II, белорусские и литовские помещики добились приостановки начатого Бибиковым введения инвентарей. В мае 1855 года Бибикову было предписано взять обратно составленный им проект инвентарей и передать составление нового проекта региональным дворянским комитетам. А ещё через несколько месяцев последовала его отставка «по болезни». Российское общество восприняло отставку Бибикова как победу дворянско-помещичьих кругов в спорах о проблеме крепостного права^[43].

В центральных регионах Российской империи положение продолжало оставаться без особых изменений. Манифест о трёхдневной барщине не был подтверждён и не соблюдался. Более того, появились реальные и явственные пробелы в имперском законодательстве. Так, несмотря на то, что принцип трёхдневной барщины уже был официально зафиксирован в Своде Законов, появившийся несколькими годами позже Общий наказ гражданским губернаторам от 3 июня 1837 года вообще не упоминал о трёхдневной барщине, а лишь предписывал гражданским властям и земской полиции строго следить за тем, чтобы крестьян не принуждали к работам в воскресные дни^[44]. Сложившаяся правовая коллизия наглядно демонстрировала отсутствие внятной государственной позиции по этим вопросам, как у правительственных кругов, так и у самого императора Николая I.

Одна из самых объективных характеристик судьбы Манифеста о трёхдневной барщине в годы царствования Николая I была дана в частной переписке 1850-х гг. М. С. Воронцова с П. Д. Киселёвым. Воронцов в течение ряда лет настойчиво высказывал Киселёву целый ряд предложений, связанных с реализацией павловского Манифеста. Первоначально Воронцов предлагал «осуществить правило, предписанное Императором Павлом о трёхдневной работе», то есть не просто подтвердить павловский закон, а реализовать его идеи в масштабах всей империи.

Советы Воронцова вспомнили уже во время Крымской войны, когда о крестьянских волнениях в селе Маслов Кут был проинформирован Николай I. В ситуации внешней угрозы самодержавию было необходимо искать срочные решения обострившихся внутренних проблем. Опасаясь вызвать излишнее недовольство дворянства, николаевское правительство не решилось на издание новых законов и попыталось в очередной раз реанимировать Манифест о трёхдневной барщине. 22 октября 1853 года председатель Комитета министров А. И. Чернышёв сообщил в секретном письме министру внутренних дел Д. Г. Бибикову, что помещик села Маслов Кут «позволил себе обременять крестьян непомерными налогами и тягостями. …он заставлял крестьян вместо определённых по закону в пользу владельца 3 дней в неделю работать в течение нескольких недель кряду, предоставляя равно число дней в пользу крестьянина, но тогда уже, когда удобное для работ время прошло; а также посылал крестьян для господских работ в дальние места, не считая в их пользу те дни, которые они провели в следовании туда и обратно». Далее Чернышёв сообщал, что «Государь Император, опасаясь, что подобные случаи злоупотребления помещичьей властью могут быть и в других местах, изволил признать необходимым циркулярно подтвердить гг. предводителям дворянства, чтобы они сами наблюдали и при всех случаях внушали помещикам о непременном соблюдении закона, по коему крестьяне обязаны работать в пользу помещика только 3 дня в каждую неделю»^[45]. Проект соответствующего циркуляра, согласованного с Николаем I, Чернышёв направил Бибикову.

Как и предписывал император, 24 октября (4 ноября) 1853 года Бибиков направил губернским предводителям дворянства закрытый циркуляр, в котором сообщалось, что «государь … высочайше соизволил повелеть: подтвердить всем гг. предводителям дворянства непременную волу его величества, дабы они строго наблюдали сами и при всех случаях внушали помещикам, что … положительно определена обязанность крестьян работать в пользу помещика только 3 дня в неделю; прочие затем дни каждой недели должны быть оставляемы в пользу крестьян на исправление их собственных работ»^[46]. Позитивным нововведением циркуляра МВД стало подтверждение не просто трёхдневной барщины, а конкретно — трёхдневной барщины в течение каждой недели: «работы в пользу владельца более 3 дней в каждую неделю, даже и в тех случаях, когда будет предоставляемо равное число дней другой недели в пользу крестьян, не согласны с точным смыслом приведённых выше постановлений», а также включение в число барщинных работ времени, которое требовалось крестьянам, чтобы добраться до места работ («при отсылке крестьян для господских работ в места, отдалённые от их жительства, время, употреблённое ими на переход туда и обратно, непременно должно быть зачитаемо в число следующих в пользу владельца рабочих дней»). Аналогичные циркуляры губернаторам Бибиков отправил уже по собственной инициативе, (Николай I вёл речь только о предводителях дворянства губерний). Губернаторам Бибиков, в частности, предписывал «неослабно блюсти за тем, чтобы помещики не нарушали закона о 3-дневной барщине»^[46].

Как и в случае с Манифестом о трёхдневной барщине, губернские администрации руководствовались циркуляром Бибикова лишь первое время. Так, в конце 1853 года тверской губернатор сообщил губернскому предводителю дворянства, что в имении помещика Неронова в Калязинском уезде крестьяне вынуждены работать на барщине «нередко по 6 дней в неделю»^[47]. В дальнейшем реализация циркуляра Бибикова мало чем отличалась от реализации Манифеста о трёхдневной барщине. Самодержавие, по-прежнему, старалось избегать волевых решений проблемы регламентации крестьянских повинностей. Уже при Александре II, накануне отмены крепостного права, летом 1859 года крестьяне ряда сёл Малоархангельского уезда Орловской губернии бунтовали против своих помещиков, добиваясь сокращения барщинных работ до трёх дней в неделю^[48].

Реализация Манифеста о трёхдневной барщине не привела к серьёзным изменениям крепостнических отношений в России.

Слабость редакции этого закона, отсутствие эффективного контроля над процессом его реализации, бойкотирование его норм дворянско-помещичьими кругами и нерешительность самодержавия предопределили фактическое бездействие его норм уже при Павле I.

При Александре I и Николае I реализация Манифеста также стояла на месте, и самодержавие оказалось не в состоянии изменить эту ситуацию. «Оказалось, что оба преемника Павла не только ни на шаг не продвинули крестьянского вопроса, но даже отодвинули его назад, не решаясь на узаконение трёхдневной барщины. Сыновья отстали от отца на полстолетия», — писал В. О. Ключевский^[49]. Вопрос о простом подтверждении Манифеста, действительно, решался преемниками Павла I в течение 52 лет (с 1801 по 1853 гг.). Неоднократные попытки реанимации этого закона, предпринимаемые в этот период высокопоставленными чиновниками и влиятельными общественными деятелями, закончились безрезультатно, а их инициаторы оказались в политической изоляции, лишившись поддержки самодержавия. Вопрос об усилении контроля над исполнением Манифеста о трёхдневной барщине так и не был решён вплоть до отмены крепостного права.

Отсутствие эффективной «обратной связи» между крепостным крестьянством и государственными властями предопределили почти полную бесперспективность крестьянских жалоб на неисполнение Манифеста. Понимая безрезультатность борьбы за свои права законными путями, крестьяне начинают действовать более радикальными методами (отказы от выполнения барщинных работ, волнения, вооружённые мятежи).

Определённым достижением николаевской эпохи стала лишь реализация ключевых идей Манифеста в ходе реформаторских начинаний в Дунайских княжествах, Царстве Польском и Правобережной Украине. Но «инвентарная реформа» затронула лишь 10 % помещичьих имений страны.