Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет

Согласно летописи, племена на территории будущей Руси платили дань варягам. В 862 году они изгнали варягов и предприняли попытку управлять собой самостоятельно, однако между разными племенами началась усобица. Тогда они решили поискать себе князя на стороне. Племена чудь, словене, кривичи и весь отправляют к варягам послов. Приходят княжить варяги-русь во главе с Рюриком и его братьями Синеусом и Трувором. Рюрик становится основателем первой княжеской династии на Руси — Рюриковичей^[2].

В ряде других летописей (например, в Новгородской четвёртой летописи) эта фраза читается как «земля наша добра и велика есть, изобильна всем, а нарядника в ней нет». «Словарь русского языка XI—XVII веков», опираясь на большое число примеров из исторических источников, определяет «нарядъ» как «порядок, устройство, правопорядок, организация», «деятельность по устройству, организации чего-либо, руководство, управление, надзор», «приказание о посылке на работу, на службу, задание, назначение, приказ, распоряжение» и др.; «нарядникъ» — как «распорядитель, начальник, руководитель», «назначающий людей на работы и следящий за их исполнением»^[4].

Уже Карл Тиандер (1915) в специальном исследовании показал, что отрывок о великой и обильной земле имеет полное соответствие в легенде о призвании бриттами саксов (события V века) у хрониста Видукинда Корвейского. Русская княжеская традиция могла воспринять англо-саксонский мотив, принесённый их свойственниками из Англии. Также здесь может быть «общее место» в эпическом наследии формирующихся государственных образований раннего Средневековья, однако сказание о признании варягов, по представлениям исследователей, опиралось на местные традиции^[5].

Для управления «великой и обильной» землёй требовался княжеский род. Та же проблема остро встала уже после смерти («по двою лѣту» по призванию) легендарных братьев Рюрика^[6]. Сюжет отсутствия порядка и приобретения его в результате усовершенствования права (правды) может считаться распространённым «этиологическим»^[7]. Мотив «недостачи», отсутствия порядка, и последующего восполнения этой недостачи — вообще один из универсальных этиологических мотивов фольклора, который затем перешёл в раннеисторическую традицию^[3]. Однако имеет значение и правовой контекст летописных рассказа: конфликт и его преодоление через установление порядка, правды — мотив, традиционный для обычного права, включая славянское^[7]. Смысл летописной легенды заключается не в отрицании способности призывающих племён к установлению государственного порядка. Как и в других летописных сюжетах о первых русских князьях, здесь говорится о смене племенного права государственным «русским законом»^[3].

Этот летописный фрагмент стал привлекать внимание истори­ков начиная с 30-х годов XVIII века. Споры о его правильном понимании продолжались на протяжении XVIII и XIX века и стали важ­ным элементом в споре западников и славянофилов^[2].

Широкую известность слова летописных племён получили благодаря популяриза­тору российской истории Николаю Карамзину. В своём труде «История государства Российского» он писал^[2]:

Таким образом, сюжет призвания варягов стал у историка апологией самодержавия, которое добровольно выбрал великий народ, а слова послов — выражением смирения и разумности народа^[2].

Ко второй­ половине XIX века спор, могла ли русская государственность иметь иностранное происхождение и что это означает, был перенесён из научной среды в публицистику, а «Повесть временных лет» стали использо­вать в идеологических построениях. Фразу о великой и обильной земле без порядка, с которой начинались теперь все исторические сочинения о России, стали цитировать в сатирическом контексте. Часто утверждалось, что, несмотря на размеры России и её природное богатство, ни монархическая власть, ни приглашённые иностранцы не могли наладить в ней нормальную жизнь^[2].

В 1861 году Николай Огарёв составил сборник «Русская потаенная литература XIX столетия», куда включил политические и эротические произведения русских поэтов, не издававшиеся в России по цензурным соображениям. В этом сборнике по меньшей мере два стихо­творения затрагивали тему призвания варягов в обильную, но ли­шённую порядка страну^[2].

Стихотворение Михаила Дмитриева (1854)^[2]:

Там же издано стихотворение «Сказка», сочинённое, вероятно, самим Огарёвым^[2]:

Идея, что слова летописных послов — это родовое проклятие России, порядка в которой не было, нет и не будет, окончательно закрепилась в рус­ской культуре после появления сатирической поэмы А. К. Толстого «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева», которая была на­пи­сана в 1868 году и до 1883 года распространялась в списках. Алексей Толстой, вероятнее всего, был знаком с «потайным сборником», выпущенным Огарёвым. Поэме автор предпослан эпиграф из «Повести временных лет»: «Вся земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Нестор, летопись, cтр. 8»^[2]:

А. К. Толстой описывает всю российскую истории России в качестве череды попыток навести порядок, которые неизменно заканчиваются неудачами, не считая примечательных исключений, имевших место при Петре I и Иване Грозном^[2].

Не раз обращался к словам летописных послов Михаил Салтыков-Щедрин, который воспринимал их исключительно иронично. Так, в 1868 году он писал в рецензии на сатиры и песни поэта Дмитрия Минаева^[2]:

В романе «История одного города» (1869—1870) Салтыков-Щедрин сатирически откликнулся на повальное увлечение историческим прошлым, пародируя как крупные исторические сочинения, от «Истории государства Российского» Карамзина до «Истории России с древнейших времён» Сергея Соловьёва, так и исторические публикации, выходившие в провинции. Начиная с истории и предыстории вымышленного города Глупова с использованием летописной модели Салтыков-Щедрин пишет, как голо­вотяпы, моржееды, лукоеды, гущееды, клюковники, куралесы и иные племена «ни вероисповедания, ни образа правления… не имели, заменяя все сие тем, что постоянно враждовали между собою». В итоге «взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими жёнами и девами и в то же время гордились тем, что радушны и гостеприимны. Но когда дошли до того, что ободрали на лепёшки кору с последней сосны, когда не стало ни жён, ни дев, и нечем было „людской завод“ продолжать, тогда головотяпы первые взялись за ум». Они предприняли попытку установить порядок самостоятельно, но потерпели неудачу («Началось с того, что Волгу толокном замесили, потом телёнка на баню тащили, потом в кошеле кашу варили, потом козла в соложеном тесте утопили») и стали искать самого глупого князя, согласного «володеть» ими. К последнему кандидату они обращаются со словами^[2]: