Домашнее насилие в России

Употребление алкоголя часто становится одним из факторов домашнего насилия.

В статье, опубликованной в Journal of Family Violence (1997), указано, что среди мужчин, совершивших убийство супруги, 60—75 % преступников употребляли алкоголь до инцидента (по данным на 1991 год)^[2][3].

В ходе опроса, проведённого Государственным научно-исследовательским институтом семьи и воспитания Российской академии образования, 29 % лиц, ответивших на вопрос «Почему в знакомых вам семьях бьют детей?», указали, что насилие совершалось людьми с алкогольным опьянением^[3].

А. Н. Ильяшенко, старший научный сотрудник Всероссийского научно-исследовательского института МВД России, в своём исследовании (опубликованном в 2003 году и основанном на материалах, которые были получены в Центрально-Чернозёмном районе России) указал на то, что среди факторов «насильственной преступности в семье главнейшую роль играет пьянство»: на момент совершения соответствующего преступления подавляющее большинство преступников (76,5 %) характеризовалось «достаточно частым употреблением спиртных напитков»^[1].

Помимо того, согласно тому же исследованию, в связи с употреблением алкоголя примерно каждый пятый преступник (22,2 %) побывал в медицинском вытрезвителе, две пятых (40,4 %) периодически страдали от алкогольных запоев, почти столько же (36,0 %) страдало хроническим алкоголизмом. Чаще всего преступники злоупотребляли спиртными напитками в течение нескольких лет, однако меры по лечению алкоголизма и профилактике преступлений либо не принимались, либо оказались неэффективными^[1].

А. Н. Ильяшенко в уже упомянутом исследовании отметил, что к насильственным преступлениям против членов семьи более склонны лица с низким уровнем образования и культуры. Исследователь считает, что это не случайно: по его мнению, таковым более свойственны «эгоистические инстинкты, отсутствие критической оценки собственного поведения, узкий кругозор, примитивные и грубые потребности и интересы, культ грубой физической силы, пренебрежение нравственно-культурными нормами, несдержанность эмоций, грубость, беспринципность»^[1].

Исследователь указывает на то, что более высокий уровень образования позволяет найти другой путь разрешения семейного конфликта, будь то примирение, развод или иное^[1].

Исследователь отмечает, что, как правило, «преступники с низким уровнем образования совершают преступления, причиной которых выступают в основном правомерные действия потерпевшего». Напротив, в случае, когда преступник имеет высокий уровень образования, причиной становятся «неправомерные или антиобщественные действия» его жертвы^[1].

Согласно выводам, полученным А. Н. Ильяшенко, когда речь идёт о насильственных преступлениях против члена семьи, преступник в подавляющем большинстве имеет низкий социальный статус: рабочие, пенсионеры и нигде не работающие и не учащиеся составили 92,0 %^[1].

При рассмотрении лиц, совершивших насильственные преступления против члена семьи, обнаружилось, что почти у половины из них (48,5 %) имелась та или иная психическая аномалия: 2,2 % страдали от шизофрении, 0,7 % — от эпилепсии, 8,1 % — от психопатии, 0,7 % — от олигофрении, 34,6 % — от хронического алкоголизма, 3,7 % — от наркомании. Помимо того, 7,3 % преступников имели органическое поражение головного мозга различного генезиса, 4,4 % — остаточные явления черепно-мозговых травм, 4,4 % — алкогольные психозы, 6,6 % — иные психические аномалии. Нередко у преступников одновременно выявлялось несколько видов психических отклонений^[1].

Подавляющее большинство лиц, виновных в преступлении против члена семьи (88,1 %), на момент его совершения имело низкий уровень жизни^[1].

В 2008 году генерал-майор МВД Артамошкин в числе основных причин домашнего насилия, помимо злоупотребления алкоголем и низких доходов, назвал «низкий моральный уровень», в богатых семьях — ревность и алчность. Помимо того, он указал на исчезновение многих сдерживающих факторов после распада Советского Союза^[4][5].

Согласно исследованию американской некоммерческой организации «The Center for Health and Gender Equity» от 1999 года общемировая статистика такова что, процент женщин, которые сообщили, что подвергались физическому насилию со стороны интимного партнера, варьируется от 10 % до 69 % в зависимости от страны^[6].

Существует большое количество межкультурных доказательств того, что женщины подвергаются домашнему насилию значительно чаще, чем мужчины^[7][8][9]. Кроме того, существует широкий консенсус в отношении того, что женщины чаще подвергаются жестоким формам насилия и имеют больше шансов получить травму от партнера-насильника, и это усугубляется экономической или социальной зависимостью^{[10][11][8][9]}.

Публикуемые данные чрезвычайно разнородны и слабо согласуются друг с другом.

Данные о числе лиц, смерть которых наступила от домашнего насилия, крайне неоднозначны.

Обсуждение законопроекта о домашнем насилии сопровождается неоднократными ссылками на то, что ежегодно в России от рук своих мужей^[12] гибнет 14 000 женщин^[12][13].

Этот статистический показатель (14 000 человек) в 1999 году присутствовал в пятом периодическим докладе Российской Федерации, представленном в Комитет ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин^[14]. Эту же цифру (с формулировкой: «от рук мужей или других близких») озвучил в 2008 году генерал-лейтенант МВД Михаил Артамошкин^[4][5].

Близкие цифры упоминают другие источники. Агентство Reuters в 2013 году сообщило о том, что, по неподтвержденным данным, примерно 10 000—14 000 женщин ежегодно умирают от рук своего партнера или близкого родственника^[15]. В том же году РИА Новости, ссылаясь на МВД, сообщило о ежегодном числе жертв среди женщин: «12 000 гибнут в результате домашнего насилия ежегодно: одна женщина каждые 40 минут»^[16].

Эти цифры были подвергнуты критике сенатором Еленой Мизулиной, которая, выступая в Совете Федерации в 2017 году и ссылаясь на данные МВД, обнародовала гораздо более низкие показатели: всего за 2015 год в результате насилия в семье убито 1060 человек, из них 756 мужчин и 304 женщины^[17][18]. С данной критикой она выступила после выступления на том же заседании Антона Белякова, который сообщил об убийстве 12 000 женщин в результате насилия в семье в 2016 году, ссылаясь на данные МВД и Росстата.

В ходе слушаний в Общественной палате Российской Федерации 30 октября 2019 года были обнародованы и другие цифры: в 2018 году при семейно-бытовых конфликтах были убиты 253 женщины, а в целом за последнее десятилетие этот показатель составил около 300 человек ежегодно^[12].

По данным Росстата, численность лиц, потерпевших по преступлениям, сопряжённым с насильственными действиями в отношении члена семьи, в 2017 году составила, в разбивке по полу, 25,7 тысяч женщин и 10,4 тысяч мужчин^[23].

В июле 2019 года Радио Свобода со ссылкой на Росстат сообщило, что в 2016 году число пострадавших от домашнего насилия женщин составило 16 миллионов, причём в 40 % случаев преступления совершались в семье. Сходную информацию публиковали и российские СМИ^[24][25].

В частности, «Известия» в 2018 году процитировали правозащитницу Алёну Попову, которая сообщила: «По опросам Росстата, от домашнего насилия за 2016 год пострадали 16 млн женщин»^[25].

Как отмечает А. Н. Ильяшенко в своём исследовании насильственных преступлений против члена семьи, за его пределами остаётся «скрытая часть — факты, о которых в правоохранительные органы не заявлялось, или которые по тем или иным причинам не были зарегистрированы в силу специфики отношений между преступником и потерпевшим». Развивая этот тезис, он указывает на следующие обстоятельства^[1].

С одной стороны, 94,9 % потерпевших от насильственных преступлений в семье сообщило, что преступление предваряли семейные конфликты; 88,8 % — что эти конфликты сопровождались насильственными действиями. С другой стороны, 76,7 % опрошенных потерпевших указало, что о конфликтах и фактах насилия в их семьях они никуда не сообщали (см. таблицу)^[1].

По некоторым данным, ситуация усугубляется отсутствием открытых статистических данных о насильственных преступлениях, которые учитывали характер взаимоотношений между правонарушителем и жертвой, а также разбивкой по признаку пола^[26] и отношением сотрудников правоохранительных органов, которые не относились к такому насилию как к серьёзному преступлению, а точнее, считали его «личным делом» супругов^[27][28] и избегали «вмешательства в семейные скандалы».

Проблематика домашнего насилия широко освещается в российских социальных сетях и средствах массовой информации.

«Флешмоб» с хэштегом #ЯНеХотелаУмирать был запущен в интернете летом 2019 года как составная часть кампании продвижения законопроекта о домашнем насилии^[29]. Из описания акции понятно, что это не был флешмоб в обычном смысле слова: участницы не собирались в одной точке физического мира, а выложили в Instagram фотографии с макияжем, которым на их телах были изображены последствия побоев и выведен хештег #ЯНеХотелаУмирать. Эта акция собрала более 30 упоминаний в СМИ, включая зарубежные, и вовлекла общество в дискуссию о необходимости принятия закона^[30].

Тема домашнего насилия широко освещается в средствах массовой информации.

В то же время, утверждают некоторые наблюдатели, освещению проблемы свойственны существенные изъяны.

В частности, исследователи Воинова и Сивякова, анализируя публикации российских СМИ, отмечают поверхностно-эмоциональное освещение темы насилия. По их мнению, средства массовой информации «преимущественно концентрируются на описании конкретной ситуации»; массовые издания стремятся предъявить читателям шокирующие факты; характерен «сенсационный» подход к освещению проблемы, который мешает её общественному обсуждению; журналисты «редко анализируют проблемный контекст описываемых событий» и почти не предлагают конструктивных путей решения обсуждаемых проблем^[31]. Помимо того, возможно, что не все истории домашнего насилия достоверны.

Своё ви́дение проблемы свойственно противникам законопроекта о домашнем насилии. Они утверждают, что кампания освещения домашнего насилия в российских СМИ является однобокой, эмоциональной и напоминает истерию^[32][33].

Далее, они подчёркивают, что введение закона о домашнем насилии в Германии также сопровождалось эмоциональной и однобокой информационной кампанией, в ходе которой, согласно исследованию профессора уголовного права Элизы Ховер, более 72 % журналистских публикаций и интервью экспертов содержали исключительно аргументацию сторонников изменения закона, лишь 17 % материалов приводили доводы обеих сторон, лишь 11 % — позицию оппонентов нового закона^[32].

Наконец, противники законопроекта о домашнем насилии критически отзываются о тех статистических данных, которые распространялись их оппонентами, и говорят о «массированной кампании распространения лжи о 14 тысячах ежегодно убиваемых в российских семьях женщин»^[34] (см. выше).

Согласно данным ВЦИОМ, 78 % жителей России считают, что домашнее насилие — важная тема, а 49 % женщин считает, что в семье опасность стать жертвой насилия или попыток насилия (не обязательно сексуального) выше, чем где бы то ни было^[34].

Противники закона о домашнем насилии утверждают, что эти цифры отражают воздействие на умы людей мощной информационной кампании и ложных статистических данных о числе женщин, погибших в семье^[34].

Как отмечает журналист газеты «Коммерсант», исследование насильственной преступности, которое провёл Институт проблем правоприменения Европейского университета в Санкт-Петербурге, не подтверждает представление «о том, что доминирующую долю жертв тяжких насильственных преступлений составляют женщины и дети»: на обе эти группы в сумме приходится 22,9 % «всех случаев серьёзного криминального насилия». Статистически типична иная картина: жертва тяжкого насилия в России (включая смертельные случаи) — трудоспособный мужчина в возрасте 25-49 лет (51,3 % всех жертв, 18,4 % в общей численности населения)^[35].

Дискуссия показала, что в обществе нет единого понимания того, что́ такое насилие. В своём интервью интернет-газете «Реальное время» общественница Алёна Попова указала на то, что законопроект о домашнем насилии (в его авторской редакции) «даёт определение домашнего насилия и всех его видов: психологическое, экономическое, сексуальное, физическое», подчеркнув при этом, что все эти разновидности «есть в градации ВОЗ».

Подобная трактовка подверглась критике при обсуждении в Общественной палате на круглом столе «Проблемы насилия в семье в свете общественной безопасности». Жанна Тачмамедова, детский клинический психолог, эксперт Роскомнадзора, комментируя эти слова, дала своё ви́дение происходящего: «Одного лишь физического насилия в семье не хватает, поэтому лоббисты закона об СБН меняют саму концепцию насилия»^[36].

К этому она добавила, что в основу многих законов о домашнем насилии легли изыскания социолога Эвана Старка. Последний в ходе своих исследований пришёл к выводу, что лёгкие ранения сопутствуют домашнему насилию лишь в 5 % случаев, серьёзные травмы — лишь в 1−2 % случаев, а доля убийств ничтожна. Тачмамедова процитировала Старка^[36]:

Критикуются и попытки законодательно закрепить новые представления о насилии.

В частности, как утверждают критики, доказать психологическое насилие «объективно практически невозможно». При этом они ссылаются на опыт Германии, где в качестве доказательства «зачастую применяется субъективное ощущение „жертвы“»^[32]. Помимо того, высказываются опасения, что запрет на экономическое насилие может фактически стать запретом на «обычный детский домашний труд»^[37].

Подробный критический разбор концепции домашнего насилия представила Патриаршая комиссия по вопросам семьи, защиты материнства и детства, которая негативно оценила использование в правовых актах терминов «насилие в семье», «семейное насилие», «семейно-бытовое насилие», «домашнее насилие» и тому подобных. Среди причин были названы «специфическое мировоззренческое и идейное наполнение» само́й концепции «семейного насилия» и «неразрывная связь этой концепции с идеями радикального феминизма»^[38].

До лета 2016 года побои (нанесение ударов или иное причинение физической боли, не повлёкшее вреда здоровью) наказывались по статье 116 Уголовного кодекса. В 2016 году по инициативе Верховного суда РФ была предпринята частичная декриминализация статьи 116 УК РФ. В начальной редакции новый закон сохранил и даже усилил уголовную ответственность за побои в отношении членов семей и «близких лиц», в то время как побои прочих лиц, совершённые впервые, стали административным правонарушением^[39][40][41]. Уголовную ответственность влекли повторно совершенные побои в течение года после привлечения к ответственности за аналогичное правонарушение, либо побои, совершённые по хулиганским и экстремистским мотивам. Такое положение вызвало протесты общественных организаций и Русской православной церкви, после чего в феврале 2017 года из 116 статьи Уголовного кодекса была исключена фраза «в отношении близких лиц». В результате, впервые совершённые побои любых лиц, стали наказываться одинаково — по статье 6.1.1 КоАП^[42][43][44].

В результате, по информации организаций защиты женщин, насилие в семье возросло, а количество сообщений резко сократилось, и полиция начала отказываться расследовать случаи бытового насилия^[45][46]. Элла Панеях, доцент департамента социологии Высшая школа экономики в Санкт-Петербурге считает, что принятие закона о декриминализации побоев — вынужденная мера, потому что в России полиция не способна бороться с проблемой домашнего насилия.

Однако по информации Общественной палаты РФ, обращений стало больше уже в 2017 году^[47]. Такой всплеск, по их мнению, свидетельствует об улучшении борьбы с насилием. Это подтверждают и данные МВД, по информации пресс-службы ведомства, "значительная часть правонарушений после смягчения законодательства «была выведена из зоны латентности»^[48]. Свои выводы о профилактических мерах подтверждают тем, что число тяжелых насильственных преступлений в тот же период снизилось.

28 марта 2024 года Конституционный суд РФ обязал районные суды рассматривать дела о домашнем насилии. Ранее судопроизводством для частного обвинения занимались только мировые суды^[49].

Вопрос о мерах противодействия разделил российское общество.

Сторонники законопроекта «О профилактике семейно-бытового насилия в Российской Федерации» рассматривают его в качестве той меры, которая способна переломить положение дел к лучшему. В частности, Писклакова-Паркер, директор центра «АННА», объясняет необходимость закона, в частности, тем, что в настоящее время на домашнее насилие «правоохранительные органы могут не реагировать, потому что женщины не пишут заявления»^[50].

Возможность развивать сеть кризисных центров для женщин она также увязывает с его принятием^[50].

Противники законопроекта предлагают надлежащим образом соблюдать уже существующее законодательство^[51].

Кризисный центр помощи женщинам — социальное учреждение для оказания помощи и социальной реабилитации. Предназначено для женщин, попавших в тяжёлые жизненные обстоятельства. Таковыми являются, среди прочего, физическое насилие, жёсткий психологический нажим, потеря жилья или работы^[52].

По информации Марины Писклаковой-Паркер, руководителя центра «АННА», в России в 2018 году насчитывалось примерно 150 кризисных центров, в которые могли обращаться женщины, ставшие жертвой домашнего насилия^[50]. Среди них имеются государственные, светские негосударственные и церковные центры.

По данным журнала «Фома», в России в июне 2019 года насчитывалось 60 церковных приютов (убежищ) для беременных женщин и матерей с детьми, находящихся в трудной жизненной ситуации^[53], а по информации Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению, с учётом открытого в феврале 2020 года в Архангельске центра «Мамина пристань», число действующих церковных приютов для женщин достигло 74^[54].

Крупнейший из российских кризисных центров (по состоянию на момент открытия) начал работу в 2014 году на московской улице Дубки^[55]. В начале 2018 года в Москве действовало три государственных кризисных центра для женщин. Однако полная заполняемость этих учреждений наблюдалась нечасто: важно наличие документов, московской регистрации и отсутствие судимости.

В Москве альтернативой для беременных женщин и матерей в сложных обстоятельствах служит церковный проект «Дом для мамы»: его помощь получили, в числе прочих, гражданки Украины, Молдавии, Таджикистана, Венесуэлы и Конго и др. Тем не менее, на проживание в приют не зачисляют автоматически. По словам руководителя учреждения, претендентка должна иметь желание «бороться, работать, двигаться дальше». Помимо того, обязательна надомная работа.

Кризисные центры создаются и для мужчин, хотя их меньше, чем центров для женщин. В частности, кризисный центр «Двоеточие» для мужчин, пострадавших от физического или сексуального насилия, в 2018 году начал работу в Санкт-Петербурге^[56]. Кроме того, кризисный центр для мужчин, оказавшихся в трудной жизненной ситуации (в том числе из-за конфликтов и жестокого обращения в семье) работает в Барнауле^[57]. В феврале 2020 года отделение психологической помощи мужчинам было создано при Челябинском городском кризисном центре^[58].

Некоторые кризисные центры помощи женщинам создают мужские группы; московский «Кризисный центр помощи женщинам и детям» оказывает психологическую помощь всем жителям Москвы — в 2017 году её получили 128 мужчин^[59].

Кризисный центр «Двоеточие», созданный в Петербурге в декабре 2017 года, предназначен для мужчин, испытавших насилие в физической, психологической и других формах^[60]. Его сооснователь Диана Семёнова утверждает, что в патриархальном обществе, где считается, что мужчина должен быть сильным и не может страдать от насилия, требуется создание специализированных центров именно для мужчин, куда могут, не опасаясь насмешек, обратиться за помощью мужчины, столкнувшиеся с насилием в закрытых мужских коллективах (таких как, например, армия) или в партнёрских отношениях. К концу апреля 2017 года в него обратились десять человек, но далеко не все дошли до личной встречи^[61].

В отличие от женских кризисных центров, мужские, помимо оказания социальной помощи пострадавшим от семейного насилия мужчинам, также занимаются реабилитацией мужчин, применявших насилие в семейных конфликтах^[58]. О намерении проводить программы для мужчин-агрессоров (возможно, на платной основе) осенью 2019 года говорила Анна Ривина^[62]. Выдвигаются предложения сделать прохождение перевоспитания в подобных центрах обязательным для мужчин, привлекаемых к ответственности за домашнее насилие^[63].

Законодательную основу для подобного обязательного «перевоспитания» способен обеспечить законопроект «О профилактике семейно-бытового насилия в Российской Федерации»: статья 26 указанного законопроекта обязывает нарушителей «участвовать в профилактических мероприятиях», включая психологические программы.

При этом право проводить психологические программы получат некоммерческие организации (НКО) и индивидуальные предприниматели. Это обстоятельство подвергают критике противники законопроекта. В частности, юрист Анна Швабауэр утверждает, что «наличие индивидуальных предпринимателей в списке лиц, имеющих право на ведение психологических программ», означает возможность в рамках закона «зарабатывать на профилактике семейно-бытового насилия». Поскольку предприниматель, стремясь максимизировать прибыль, будет наращивать клиентскую базу, указанная возможность, по мысли критика, «приведет к формированию бизнеса на вмешательстве в семьи».

В апреле 2019 года Комитет ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин (CEDAW) рекомендовал России пересмотреть свое законодательство, чтобы, в частности, все акты гендерного насилия, в том числе акты насилия в семье, квалифицировались в качестве уголовных преступлений^[64][45].

Ситуация с домашним насилием в России была проанализирована Европейским судом по правам человека в решениях по делам Барсова против против Российской Федерации (2019), Володина против Российской Федерации (2019) и Польшина против Российской Федерации (2020). ЕСПЧ указал, что существующие положения уголовного законодательства не способны надлежащим образом охватить различные аспекты домашнего насилия. Они оставляют за пределами защиты уголовного права многие формы домашнего насилия такие, как психологическое или экономическое насилие или контролирующее и агрессивное поведение. Они также требуют, чтобы реальные телесные повреждения были определённой степени тяжести для того, чтобы речь могла идти о деле публичного обвинения, оставляя преследование за менее тяжкие преступления на усмотрение потерпевшего. Однако возможности инициировать производство в порядке частного обвинения недостаточно в контексте домашнего насилия, поскольку такое производство требует времени и средств и налагает чрезмерное бремя на потерпевшую сторону. Российская Федерация остается в числе немногих государств-членов Совета Европы, законодательство которых не предоставляет жертвам домашнего насилия каких-либо мер защиты, сравнимых со «сдерживающими приказами», «защитными приказами» или «приказами безопасности», которые предусмотрены в законодательстве других государств — членов Совета Европы. Целью данных приказов являются предупреждение повторения домашнего насилия и ограждение жертв такого насилия обычно путем предписания виновному лицу покинуть место совместного проживания и не приближаться или не контактировать с потерпевшей^[65][66][67].

Комитет министров Совета Европы проанализировал меры, принятые российскими властями по итогам этих решений и предложил российским властям «предоставить информацию не позднее 31 марта 2021 года о мерах, принятых для устранения риска продолжения насилия или угроз насилия в отношении заявительниц». Ответ российских властей по вопросу о внесении соответствующих изменений в законодательство должен быть направлен не позднее 1 августа 2021 года^[68].

14 декабря 2021 года Европейский суд по правам человека в пилотном постановлении по делу «Туникова и другие против России» признал, что в России отсутствуют правовые механизмы для предотвращения домашнего насилия и обязал Россию привести своё законодательство в соответствие с Европейской конвенцией по правам человека. Пострадавшим Наталье Туниковой, Маргарите Грачёвой, Ирине Петраковой и Елене Гершман суд обязал Россию выплатить компенсации.