Эраст (персонаж «Бедной Лизы»)

В отличие от Лизы, чей портрет дан Карамзиным через поэтические детали (светлые волосы, голубые глаза, румянец), образ Эраста раскрывается преимущественно через авторскую характеристику, описание его поступков и внутреннего мира. Прямых описаний внешности героя в повести немного, но они выдержаны в сентименталистской традиции и подчинены задаче раскрытия его характера.

Впервые читатель видит Эраста глазами Лизы в момент их знакомства в Москве. Это «молодой, хорошо одетый человек, приятного вида». Лиза, описывая его матери, добавляет важные детали: «У него такое доброе лицо, такой голос…». Таким образом, первое впечатление о герое строится на гармонии внешнего и внутреннего: приятная наружность сочетается с мягким, располагающим голосом, что сразу вызывает доверие у чувствительной героини. При следующей встрече, когда Эраст приходит к хижине Лизы, его портрет дополняется новыми штрихами: старушка-мать, выглянув в окно, видит, что молодой человек кланяется ей «так учтиво, с таким приятным видом, что она не могла подумать об нём ничего, кроме хорошего». Учтивость и приятная наружность становятся ключевыми характеристиками, обеспечивающими герою доверие окружающих.

После того как имя героя названо, следует развёрнутая авторская характеристика, которая объясняет внутренние причины его поведения:

Эта характеристика задаёт двойственность образа: с одной стороны, природная доброта и разум, с другой — слабость, ветреность, неспособность к постоянству. Важно, что портрет здесь становится психологическим — внешние черты (приятная наружность) дополняются и одновременно корректируются внутренними качествами.

По мере развития сюжета портрет Эраста практически не получает новых внешних деталей, но его внутренний облик раскрывается в поступках и в том впечатлении, которое он производит на Лизу. В сцене проводов героя на войну дан эмоциональный портрет через восприятие оставляемой возлюбленной:

Здесь Эраст показан в момент сильного переживания — он плачет, прощаясь с Лизой, что свидетельствует об искренности его чувств, по крайней мере в этот момент. Эта деталь важна для понимания авторской позиции: Карамзин не делает своего героя однозначным злодеем, но показывает его как человека, способного на глубокое чувство, но не способного ему противостоять.

В финале повести, когда Эраст встречает Лизу в Москве и вынужден объявить ей о своей женитьбе, его портрет даётся через резкую смену состояний: он «побледнел» при неожиданной встрече, но затем, приведя Лизу в кабинет, действует холодно и расчётливо. Контраст между прежним «ласковым барином» и нынешним холодным господином подчёркивает произошедшую в нём перемену, окончательную победу слабости и светского прагматизма над природной добротой сердца.

Тем самым портретная характеристика Эраста строится Карамзиным по законам сентименталистской эстетики: внешность служит выражением внутреннего мира, а динамика образа раскрывается через эмоциональные состояния героя и их влияние на окружающих.

Имя главного героя повести — Эраст — является «говорящим» и несёт важную смысловую нагрузку, отсылая читателя к определённому кругу культурных и литературных ассоциаций. Как отмечает исследователь В. Н. Топоров, даже при незнании точной семантики этого имени оно воспринималось современниками как некий «культурный индекс», маркирующий принадлежность персонажа к определённому амплуа. Имя имеет древнегреческое происхождение (др.-греч. ἐραστής — горячо любящий, влюблённый, поклонник; от ἐράω — страстно любить, быть влюблённым). К этому же ряду относятся слова ἐραστός (прелестный, милый) и ἐρατός. Таким образом, семантика имени самым непосредственным образом отсылает к любовной сфере и амплуа героя-любовника, что было особенно значимо для литературы эпохи классицизма и преимущественно для драматургии^[2].

В западноевропейской традиции имя Эраст получило широкое распространение во Франции, где оно было освящено авторитетом Мольера. С середины XVIII века это имя привилось и в русской литературе, а после появления карамзинской повести перешло и в произведения сентименталистской эпохи, породив целую галерею «литературных Эрастов» начала XIX века^[2].

Выбирая для своего героя это имя, Карамзин сознательно ориентировался на сложившуюся литературную традицию, но одновременно трансформировал её. Если в литературе классицизма имя Эраст закрепляло за персонажем устойчивое амплуа, то в сентименталистской повести оно становится лишь одной из граней сложного и неоднозначного образа, который, как показал П. Е. Бухаркин, вбирает в себя черты сразу нескольких литературных типов^[3].

Образ Эраста, при всей его внешней простоте и соответствии сентименталистскому канону, обладает сложной внутренней структурой. Как отмечает П. Е. Бухаркин, у любого литературного персонажа существуют предшественники, но для понимания места Эраста в истории русской литературы гораздо значительнее оказываются его «потомки». В герое «Бедной Лизы» сходятся разные архетипы, и он сам становится точкой отсчёта для нескольких важнейших персонажных парадигм XIX века. В его образе впервые в русской прозе обнаруживается та многозначность и многовалентность, которая станет определяющей чертой зрелого реалистического искусства^[3].

Одна из типологических связей обнаруживается между Эрастом и так называемым лишним человеком. Многие структурообразующие элементы этого типа можно обнаружить уже в облике карамзинского героя. Прежде всего, это мотив разочарования в свете, скуки, которая становится доминантой внутренней жизни. В повести прямо указывается, что Эраст, ведя рассеянную жизнь, искал удовольствий в светских забавах, но «часто не находил: скучал и жаловался на судьбу свою». Именно это охлаждение к привычному укладу, желание бежать от «большого света» («решился — по крайней мере на время — оставить большой свет») сближает его с будущим Евгением Онегиным. В характеристике карамзинского героя уже намечены важнейшие элементы «онегинского комплекса»: неудовлетворённость обыденностью, внутреннее беспокойство, пресыщенность, которые впоследствии будут обозначены как «английский сплин»^[3].

В развитии любовного конфликта проявляется ещё одна типологическая черта, которую впоследствии Н. Г. Чернышевский назовёт ситуацией «rendez-vous». Эраст, при всей искренности своего первоначального чувства, оказывается неспособен выдержать ту душевную высоту, которой требует от него любовь Лизы. Он пасует перед её цельностью и глубиной, не соответствует её нравственной чистоте, обнаруживая ту самую рефлексию и безволие, которые станут визитной карточкой «лишних людей» — от Онегина до Рудина. Тем самым в поведении Эраста уже просвечивает та драма несоответствия, которая ляжет в основу множества сюжетов русской литературы, и это даёт основание видеть в нём первый набросок типа «лишнего человека»^[3].

Одновременно с этим в образе Эраста ярко проявлены черты другого типа — «русского европейца»^[4]. На это указывает уже само имя героя — «отчетливо нерусское», отсылающее к западноевропейской культурной традиции. Однако главное не в имени, а в самом способе восприятия мира. Эраст смотрит на действительность не прямо, а сквозь призму книг. Автор подчёркивает, что герой «читывал романы, идиллии, имел довольно живое воображение и часто переселялся мысленно в те времена (бывшие или не бывшие)», когда люди жили беспечной и счастливой жизнью на лоне природы. Эта «литературность» сознания определяет его поведение^[3].

Реальный мир для Эраста эстетизируется, превращаясь в условное пространство, стилизованное под литературные образцы. Действительность в его сознании становится насквозь «культурной». Даже его любовь к Лизе возникает не столько из непосредственного чувства, сколько из желания найти в реальности подтверждение прочитанным сюжетам. Живые, искренние переживания героя неотделимы от художественных ассоциаций, всплывающих в его памяти. Ему кажется, что в крестьянской девушке он обрёл ту идеальную «пастушку», о которой грезил, листая страницы идиллий. Чувство рождается и направляется эстетическим ориентиром; как замечает исследователь П. Е. Бухаркин, слово «сердце» в характеристике Эраста следовало бы заменить на «художественные ассоциации, всплывающие в его памяти». В этом смысле Эраст оказывается не менее показательным «русским европейцем», чем путешественник из «Писем русского путешественника»: он живёт в пространстве культуры, которая определяет его взгляды и поступки^[3].

Наиболее неожиданное и глубокое типологическое сближение, предложенное П. Е. Бухаркиным, — это соотнесение Эраста с хлестаковским типом. При кажущемся несходстве миров «Бедной Лизы» и «Ревизора» (разные эпохи, разные сюжетные конфликты) их главные герои обнаруживают внутреннее родство, коренящееся в фундаментальных свойствах их натур. Исследователь подчёркивает, что для диалога частей совсем не обязательно сходство целого, и хлестаковский тип далеко не покрывается только характером Ивана Александровича, включая в себя и других, более «мягких» персонажей, действующих в иных обстоятельствах^[3].

Первое из сближающих свойств — легкомыслие. В начальной характеристике Эраста ключевым становится эпитет «ветреный». Бухаркин обращается к семантике этого слова по Далю: производный глагол «ветреничать» означает «поступать опрометчиво и легкомысленно, нерассудительно, скоро и безрассудно». Другое определение — «слабый» — указывает на отсутствие «стойкости, самостоятельности, твердости». Автор повести намеренно помещает эти несущие негативную оценку эпитеты в конец предложения, что придаёт им особую значимость: нравственная шаткость Эраста перевешивает его добрые качества. Фраза «Он вел рассеянную жизнь» конкретизирует эту характеристику: рассеянный человек, по Далю, это тот, «у кого мысли в разброде, забывчивый, беспамятный, опрометчивый, не думающий о том, что делает». В жизни Эраста ведущими оказываются именно слабость и ветреность, а не «изрядный разум и доброе сердце». Это напрямую перекликается с гоголевским определением Хлестакова как человека «без царя в голове», «пустейшего», у которого «легкость необыкновенная в мыслях». С этим легкомыслием связан и эгоизм героя, его самопоглощённость («думал только о своем удовольствии»), также созвучная Хлестакову. В сюжетном развертывании эти качества подтверждаются поведением Эраста по отношению к Лизе и его карточным проигрышем, который, кстати, перекликается с карточным мотивом в «Ревизоре»^[3].

Второе, ещё более важное качество — склонность к самообману и неспособность отличить реальность от собственных фантазий. Отмеченное Карамзиным «довольно живое воображение» Эраста не просто окрашивает мир, но подменяет его. Герой любит не живую Лизу в её неповторимо-конкретной реальности, а плод своей мечты — «пастушку» из идиллического мира. Свои отношения с ней он выстраивает не на основе реальных обстоятельств, а следуя иллюзорным представлениям. Это ярко проявляется в его намерении «жить с Лизой как брат с сестрою», которое повествователь тут же называет безрассудным, вопрошая: «Безрассудный молодой человек! Знаешь ли ты свое сердце? Всегда ли можешь отвечать за свои движения?» В этих авторских словах, как отмечает Бухаркин, вскрывается самообольщение героя, его искренняя вера в собственный вымысел. По сути, это та же неосознанная, искренняя ложь, которой предается Хлестаков, сам начиная верить в своё величие. Эраст, как и он, выдает желаемое за действительное, становясь жертвой собственного «живого воображения». Таким образом, Эраст оказывается носителем тех качеств, которые впоследствии сформируют ядро хлестаковского архетипа: соединение безответственного легкомыслия с неспособностью противостоять власти собственной фантазии, подменяющей реальность^[3].

Важно подчеркнуть, что в образе Эраста обозначенные типологические линии не существуют изолированно и не складываются из дискретных элементов, по отдельности заимствованных у разных архетипов. Они образуют сложное, но внутренне целостное единство. Одна и та же черта может отсылать сразу к нескольким парадигмам. Так, «культурность» его сознания, делающая его «русским европейцем», одновременно создает ту основу, на которой вырастает склонность к иллюзорному мироощущению, сближающая его с Хлестаковым. А его неспособность соответствовать высокому чувству Лизы и разочарование в свете проецируют его в будущее, к галерее «лишних людей». Первая же характеристика Эраста, данная в начале повести, выделяет в его облике такие черты, которые сразу позволяют видеть в нём и «лишнего человека», и «русского европейца», и «хлестаковца». Всё это переплетено и непрерывно переходит одно в другое^[3].

Эта многовалентность, несовпадение героя с какой-либо одной ролью, предписанной риторической схемой, и делает образ Эраста живым и объёмным. Он оказывается шире любого из типов, к которым его можно отнести, противоречит любой однозначной схеме и ускользает от окончательных определений. Как пишет Бухаркин, цитируя А. В. Михайлова, «тут получается даже, что сама действительность выражает себя в слове». В этом качестве Эраст предвосхищает полисемантичность героев зрелой русской прозы XIX века, прежде всего — прозы А. С. Пушкина, и демонстрирует ту удивительную ёмкость и многоуровневость литературного героя, которая возникает в результате особых взаимоотношений между ним и целым рядом литературных архетипов^[3].