Чай в пять часов

Искусствоведы и сторонники феминизма, такие как Брауде, подчёркивают, что работы Кэссетт следует рассматривать в контексте её времени^[3]. Картины художницы говорят о том, что, в отличие от своих коллег-мужчин, она не имела столь свободного доступа к общественной жизни^[3]. Если художники-мужчины могли посещать оживлённые улицы, мюзик-холлы, кафе, путешествовать, то жизнь Кэссетт ограничивалась домашними заботами, которые, в свою очередь, во многом предопределили выбор её сюжетов^[3].

Гризельда Поллок считает, что компазиционная замкнутость отражает пространственные и социальные ограничения, налагаемые на женщин в то время^[4][5]. Норма Брауде задаётся вопросом, может ли работа поднимать тему «расширения прав и свобод женщин», иллюстрируя их стремление к развитию через общение^[3]. Джон Логери утверждает, что смысл, заложенный в работы Кэссетт, может навсегда остаться тайной^[6].

Искусствовед Синеад Ферлонг-Клэнси считает, что в картине Кэссетт «ощущается давление», вызванное «богатым убранством»: гостиная с резным мраморным камином, обои, расшитый цветочными узорами диван, зеркало в золочёной раме, фарфоровая ваза и столик с серебряным чайным сервизом^[7]. По словам Ферлонг-Клэнси, «в противовес доминирующим оттенкам сиреневого и красного цвета, интерьер наполнен светом, отражающимся от зеркала, камина и чайного сервиза». Серебряный чайный сервиз (который теперь хранится в музее изящных искусств в Бостоне «занимает почётное место» в этой сцене. Ферлонг-Клэнси утверждает, что картина не отражает полностью приватную атмосферу, на ней скорее изображено пространство, служащее площадкой для неформального общения и развлечений. Обе женщины изображены в непринуждённых позах: гостья пьёт чай, её лицо частично скрыто за чашкой, а хозяйка, повернувшаяся к нам в профиль, подпирает подбородок рукой, её опустевшая чашка стоит на столе. Искусствовед поясняет, что Кэссетт запечатлела миг тишины, наступившей после окончания разговора между двумя женщинами. Обилие предметов интерьера и большой чайный сервиз на столе как бы прижимают женщин друг к другу, усиливая неловкость сцены. Каждый зритель в праве сам решать, что же это — «небольшой перерыв в разговоре или светский визит с оттенком неловкости»^[7].

По словам Поллок, «Чай» изображает «сцену буржуазного общения». Кэссетт помещает зрителя за один стол с женщинами, чтобы тот мог рассмотреть каждую деталь и почувствовать напряжение между ними. Кэссетт не позволяет ни одной из женщин стать «просто аксессуаром, формой, демонстрирующей женскую красоту, или даже примером женской социальной близости». Поллок предполагает, что в комнате есть ещё один, незаметный для зрителя собеседник. Невозможность увидеть всю сцену, заставляет нас всматриваться в детали, подолгу останавливать свой взгляд на на мебели, сервировке стола и одежде. Хотя лица женщин частично скрыты, зритель все равно стремиться разглядеть их и угадать черты их характера и личности. Поллок отмечает, что решение закрыть лицо гостьи чашкой чая весьма иронично и является «смелым шагом со стороны художницы». Поллок также считает, что, платья женщин демонстрируют не только их осведомлённость и интерес к моде: «тонкие швы платьев, облегающих тела женщин, заметно натянуты».^[8] По мнению Поллок, художница «радикально переосмыслила» три пространства:

• пространство женственности — социальный контекст и процесс взаимодействия, изображённый на картине;
• пространство картины — подавление глубины пространства создаёт эффект непосредственной близости к изображённым на картине людям;
• пространство которым была вдохновлена картина — комната самой художницы, через призму женского восприятия которой мы и смотрим на разворачивающуюся перед нами сцену

В заключение Поллок объясняет, что, для того, чтобы увидеть эти картины во всей их исторической красе, зрителю необходимо осознать их суть с позиции самого художника.

Брауде утверждает, что при помощи этой картины Кэссетт обращается к меняющимся и противоречивым взглядам французского и американского обществ на женщин и женственность. По словам Брауде, «Чай» несёт в себе «двусмысленность значения, настроения и намерений, сопротивляющуюся любой однозначной или общепринятой интерпретации, получившей распространение в начале XXI века». Брауде призывает зрителей рассмотреть все варианты толкования «Чая», и дать себе ответ, является ли картина «сентиментальным, но по сути классическим представлением о традиционном месте женщины в ритуалах буржуазного дома или же она несёт в себе послание обществу XIX века, и сегодня мы должны видеть в ней образ женщины среднего класса, заточённой в пределах собственного дома? А может быть, нам стоит рассматривать её как изображение современной женщины, её продолжающейся социализации и тех возможностей для расширения прав и свобод, которые эта социализация может предоставить?»^[3]

Художественный критик Джон Логери говорит, что композиция Кэссетт создаёт дискомфорт и ставит перед зрителями «серьёзные вопросы». Логери объясняет, что подобные ощущения вызваны «слишком броским серебряным чайным сервизом, приковывающим к себе внимание зрителя, загадочным отсутствием в поле зрения третьей женщины, поднятой чашкой, которая заслоняет лицо или, может быть, „закрывает рот“ одной из женщин, радикальным выбором цветовой палитры и резкими мазками». Однако Логери не уверен, оправдан ли в данной ситуации глубокий анализ, «обнажающий слои правдоподобного смысла». Искусствовед утверждает, что «намерение и техника могут быть настолько неуловимыми, что мы ищем глубины, которых нет, вместо того чтобы оценивать то, что есть». Логери предполагает, что истинный замысел Кэссетт, лежащий в основе картины «Чай», возможно, никогда не будет полностью раскрыт^[2]

Историк искусства Чарльз С. Моффетт описывает, как по-разному принимали картины Кэссетт художественные критики того времени. «Консервативные критики, такие как Юджин Верон и Артур Беньер, резко критиковали большинство работ Кэссетт за излишне правдоподобное изображение света. Верон упрекал художницу в том, что она „колорист“, и говорил, что „она работает над точным воспроизведением определённых эффектов света, которые не всегда приятны“. На её картине „В театре“ присутствуют жёлтые, зелёные и прочие оттенки света, которые, возможно, реалистичны, но вряд ли приятны глазу»^[9].

Однако многие консервативные критики, обычно скептически относившиеся к работам Кассатт, нехотя признавали, что «Чай» им нравится. Например, Беньер писал, что, несмотря на то, что «мимика лица совершенно не проработана „…“ молодая женщина, сидящая на переднем плане, хорошо изображена без лишних ухищрений».

Картина получила значительное количество одобрительных отзывов от критиков, но, вместе с тем и несколько негативных рецензий. Моффетт отмечает, что с «чисто академической точки зрения» характеристика картины Полом Манцем как «плохо нарисованной» не оправдана и «кажется капризной прихотью. Возможно, его увлечение творчеством таких художников, как Делакруа, предвосхитило его оценку реалистического импрессионизма Кэссетт». Моффетт считает более справедливым неодобрение «Чая» критиком журнала Le Siècle Генри Хавардом. Хавард написал: «наконец, Мэри Кэссетт не единственная, кто пошёл на компромисс в этом году. Её талант по-прежнему жив, но её оригинальность ослабла. Из четырёх портретов, которые увидели свет, выделить можно только один; дайте ей ещё один-два года, и вы увидите ягнёнка, который покидает лоно и бежит с волками»^[9].