Борис Владимирович (князь ростовский)

В 1015 году заболел его отец Владимир Святославич, и Борис был призван в Киев. Вскоре по его прибытии стало известно о вторжении печенегов, и отец послал его с дружиною для отражения их. Борис нигде не встретил печенегов, умиротворил («оумиривъ грады») северянские города^[7] и, возвращаясь обратно, остановился на реке Альте. Здесь он узнал о смерти отца и о занятии великокняжеского стола сводным братом Святополком. Дружина предложила идти на Киев и овладеть престолом, но Борис не хотел нарушать святости родовых отношений и с негодованием отверг это предложение, вследствие чего дружинники отца покинули его и он остался с одними своими отроками^[6].

Между тем Святополк, который, извещая Бориса о смерти отца, предлагал быть с ним в любви и увеличить его удел, отправил Путшу и вышегородских бояр для убиения брата: симпатии к Борису народа и дружины делали его опасным соперником. Путша с товарищами пришёл на Альту, к шатру Бориса, ночью на 24 (30) июля; услыхав пение псалмов, доносившееся из шатра, Путша решился обождать отправления Бориса ко сну. Едва только последний, вдвойне опечаленный и смертью отца и слухами о злодейском намерении брата, окончил молитву и лёг, как ворвались убийцы и копьями пронзили Бориса и его слугу венгра Георгия, пытавшегося защитить господина собственным телом. Ещё дышавшего Бориса убийцы завернули в шатёрное полотно и повезли. Святополк, узнав, что он ещё жив, послал двух варягов прикончить его, что те и сделали, пронзив его мечом в сердце. Тело Бориса тайно было привезено в Вышгород и там погребено в церкви св. Василия. Борису было около 25 лет^[6].

Позже он вместе с братом Глебом был канонизирован.

Конфликт между сыновьями Владимира Святославича позволяет понять принцип наследования, который, видимо, был принят внутри всего «рода русского». Главой всех князей и, как следствие, киевским князем считался старший в роду, т.е. власть в Киевской Руси передавалась по принципу старейшества. Именно о «старейшестве» своего брата Святополка говорит князь Борис, когда отказывается занять киевский стол, несмотря на предложение дружины силой захватить власть: «И реша къ нему дружина: „Поиди, сяди Кыеве на столе отьни, се бо вси вои въ руку твоею суть”. Онъ же имъ отъвещааваше: “Не буди ми възяти рукы на брата своего и еще же и на старейша мене, егоже быхъ имелъ, акы отьца”». И скорая канонизация невинно убиенных князей-братьев Бориса и Глеба – это не только прославление первых русских мучеников-страстотерпцев, но и сакрализация принципа наследования власти по старейшеству^[8].

В очень непростой ситуации происходила и канонизация сыновей Владимира – князей-братьев Бориса и Глеба. Первые упоминания о почитании Бориса и Глеба относятся ко времени княжения Ярослава Владимировича. В их честь, 24 июля, был установлен церковный праздник, который был причислен к великим годовым праздникам Русской Православной Церкви. По мнению некоторых современных исследователей, в последние годы правления Ярослава Мудрого (в середине XI в.) возникло «Сказание о Борисе и Глебе» неизвестного автора, повествующее о христианском подвиге князей-братьев. Впрочем, другие исследователи оспаривают эту точку зрения и относят время создания «Сказания» к началу XII в. (после 1115 г.). Необходимо также отметить, что на рубеже XI–XII вв. возник еще один памятник, посвященный тому же сюжету, – это «Чтение о житие и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба», написанное Нестором. Кроме того, сюжет о Борисе и Глебе присутствует в Повести временных лет (под 1015 г.). Какой из памятников возник раньше другого, и какое влияние они оказали друг на друга неизвестно, а дискуссии по этому поводу еще не окончены. Сам факт возникновения такого количества памятников, посвященных гибели Бориса и Глеба, свидетельствует о том, какое большое значение придавали в XI–XII вв. вопросу о святости князей-братьев. Например, почитание Бориса и Глеба имело важное государственно-политическое значение – святыми были признаны князья-братья, принявшие мучительную смерть, но не поднявших руку на старшего брата. Тем самым освящалась идея родового старшинства в системе княжеской иерархии^[8].

Но дело было, конечно, не в этой несколько утилитарной трактовке подвига Бориса и Глеба. Наибольший и наиглубочайший смысл их поступок получал в системе христианской символики. Стоит напомнить, что мать обоих братьев была болгарыней, а следовательно, христианкой. Оба они крестились в Киеве, вместе с другими сыновьями Владимира, сразу же после принятия их отцом новой веры, и получили христианские имена: Борис был наречен Романом, а Глеб – Давыдом. И в летописи, и в других памятниках особо отмечается христианское благочестие братьев, свято исполнявших свой долг сыновей при еще живом отце, и долг младших братьев после его смерти. Таким образом, мученическая смерть Бориса и Глеба становилась одним из первых примеров христианского благочестия и смирения в Киевской Руси, означавшим, что нравственные идеалы, проповедуемые христианством, нашли полный отклик в сердцах русских людей. Более того, поведение Бориса и Глеба во время братских междоусобиц становилось образцом христианского поведения вообще, ибо именно они, погибшие, но не преступившие Христовых заветов любви и смирения, были признаны святыми и, следовательно, обрели надежду на вечное спасение. И недаром неизвестный автор «Сказания о Борисе и Глебе» восклицает: «Темьже ваю како похвалити не съвемъ или чьто рещи недоумею и не възмогу. Ангела ли ва нареку, иже въскоре обретаетася близъ скърбящиихъ…»^[8]

Необходимо отметить еще один очень важный момент в трактовке древнерусскими книжниками образов святых Бориса и Глеба. Дело в том, что они, первые русские святые, сразу же стали восприниматься одними из самых главных заступников за Русскую землю. В том же «Сказании» говорится: «Вы бо темъ и намъ оружие, земля Русьскыя забрала и утвьржение… Вы убо небесьныя чловека еста, земльная ангела, стълпа и утвьржение земле нашея!.. Вы не о единомь бо граде, ни о дъву, ни о вьси попечение и молитву въздаета, нъ о всей земли Русьскей!» Именно к Борису и Глебу возносит автор «Сказания» слова своей молитвы: «О, блаженая страстотьрпца Христова, не забываита отьчьства, идеже пожила еста вътели, егоже всегда посетъмь не оставляета… Вама бо дана бысть благодать, да молита за ны, вама бо далъ есть Бог о нас молящася и ходатая къ Богу за ны»^[8].

В княжеской среде братья Борис и Глеб почитались особо, ведь они и в самом деле были братьями (по крови) всех князей Рюриковичей, значит, это были святые из и княжеского рода, а святость Бориса и Глеба была лишним обоснованием прав всего рода на владение Русской землей. Именно поэтому русские князья, начиная с Ярослава Владимировича, настаивали на признании святости князей-мучеников в Константинополе. Но удалось этого добиться только Изяславу Ярославичу, по инициативе которого в 1072 г. совершились перенесение мощей Бориса и Глеба и их официальная канонизация. Княжеская инициатива не вызвала энтузиазма у митрополита-грека Георгия. Но если Константинополю удалось заблокировать канонизацию Владимира, то в данном случае митрополит-грек смирился. И, как сообщает летопись, убедившись в святости Бориса и Глеба, «падъ ниц, прося прощения». Таким образом, князья-братья Борис и Глеб стали первыми русскими святыми, официально признанными в Византии^[8].