Вклад Ф. Е. Корша в изучение синтаксиса

На работу Корша «Способы относительного подчинения» оказывало влияние активно развивавшееся тогда сравнительно-историческое языкознание, ограниченное главным образом областью этимологии^[2].

По отношению к вопросам синтаксиса Корш занял независимую и оригинальную позицию. «Рядом со сравнительной этимологией, исчерпывающей ещё недавно понятие сравнительной грамматики, возникает параллельная ей наука — сравнительный синтаксис», — писал учёный. Корш отмечает «постоянное взаимодействие» этих дисциплин: «Как требования мысли несомненно влияют на внешнюю форму слова, так и мысль нередко должна сообразоваться с этимологическими средствами языка. История языка и состоит преимущественно в постоянной борьбе между мыслью и словом»^[3]. Особенно наглядно связь языка и мышления обнаруживается в области синтаксических явлений. Синтаксис, по Коршу, рассматривает язык «со стороны тех логических и психологических законов, на основании которых он становится все более и более покорным орудием мысли»^[3]. Учёный придаёт большое значение семасиологическим факторам даже в области фонетики: «Не может быть никакого сомнения в том, что ни флексия, ни вокализм не понесли бы никакой потери, если бы предварительно не исчезла потребность в данных образованиях, а вместе с нею и отчётливое сознание их исконного смысла»^[4].

Корш в основном признаёт выдвинутый тогда метод изучения семей родственных языков «как ростков одного и того же арийского корня» — при исследованиях этимологических. Он настаивает: «плодотворно только постепенное сближение — сначала с ближайшими языками, потом с более отдалёнными, пока мы шаг за шагом не дойдём до первоначального вида известной формы»^[5]. Вместе с тем «совершенно другое мы замечаем в области синтаксиса»; «Здесь законы, так сказать, физиологические отступают назад перед общими всем народам законами психическими»^[6]. Корш связывал общие языкам разных систем закономерности развития синтаксического строя с законами развития человеческого мышления. Однако изменения в самом мышлении он понимал идеалистически — как имманентный процесс движения человеческого «духа»^[7].

Корш писал, что «одинаковые потребности духа» вызывают также «одинаковые явления: мышление, воля, чувство ищут для себя выражения во всех языках без различия и создают соответственные роды предложений». Против возражения, что «такие аналогии во взглядах чуждых друг другу народов на одну и ту же логическую или грамматическую категорию объясняются не столько общностью психических законов, сколько тем же преданием, но уже не племенным, а общечеловеческим», Корш не выступает, поскольку «этот вопрос связан с другим до сих пор ещё не разъяснённым, — с вопросом о единстве происхождения рода человеческого»^[8]. При этом, по Коршу, не имеет значения, «в общих ли законах мышления или в общечеловеческом предании следует искать причины многочисленных синтаксических аналогий в чуждых друг другу языках», так как «для сравнительного синтаксиса все равно: здесь важен самый факт существования таких аналогий, заставляющий предполагать общую основу»^[9].

По мнению Корша, приём последовательного исторического сравнения родственных языков не всегда возможен в рамках синтаксиса. При этом он не отрицает, что «для уяснения известного синтаксического явления весьма важно проследить его по целой группе родственных языков». Однако это не всегда возможно вследствие частого перерыва в предании и вследствие самостоятельности, обнаруживаемой в этой области отдельными языками. Кроме того, относительно многих случаев необходимо признать, что, «ограничиваясь лишь одною семьёй или группой языков, исследователь совершенно напрасно лишает себя того драгоценного материала, который могут доставить ему языки хотя и отдалённые, но, быть может, с большею ясностью и обстоятельностью развившие данное употребление»^[10]. Тем самым Корш, не отрицая возможность сравнительно-исторических исследований синтаксиса родственных языков, придаёт особое значение исследованию однородных или соответственных синтаксических явлений в языках разных семей. В развитии синтаксического строя различных языков он видит несомненно общую почву, общие принципы^[11]. Утверждая это, Корш приступает к анализу относительных предложений, «способов относительного подчинения» в различных языках мира^[12].

Корш отмечает, что относительные предложения «во всех языках более или менее первобытных, то есть не происходящих прямо и непосредственно от другого, вполне сложившегося языка», представляют довольно позднее явление. При этом средства выражения относительного подчинения в различных языках «иногда поразительно сходны, даже в мелочах». Корш пишет, что пути развития относительных конструкций в разных языках имеют много общего. Закономерно, что «нередко один и тот же язык колеблется в выборе средств для выражения этой, до тех пор неведомой, но настоятельно напрашивающейся связи двух суждений». Русский язык, особенно простонародный и старинный, представляет в этом отношении «необыкновенную пестроту»^[13]. Опираясь на эти предпосылки, Корш описывает несколько способов выражения относительного подчинения в различных языках и высказывает соображения о генезисе относительных конструкций^[14].

Во-первых, поскольку сочинение предшествует подчинению, древнейшими способами признаётся присоединение к логически-главному предложению другого, логически-подчинённого, но грамматически самостоятельного с соединительным союзом или «безо всякой внешней связи». По мнению Корша, «бессоюзие предполагает уже такое сильное развитие логического подчинения, которое неизбежно должно выработать для себя особенную внешнюю форму». Помимо этого, в данных случаях, «как ни самостоятельно предложение с соединительным союзом, всё-таки не трудно отличить при такой связи предложение логически-самостоятельное от логически-подчинённого по самой его постановке»^[15]. В других случаях повторяется определяемое существительное с указательным местоимением (например, «есть печера велика, и в той печере жила святая богородица два лета»). Корш отмечает, что «как в этом примере, так и во многих ему подобных относительная связь не необходима; но от этого такие случаи не теряют своей поучительности: они указывают на ту степень умственного развития, на которой человек довольствуется ещё довольно слабой связью суждений или предложений, далеко недостаточной при нашем отчётливом мышлении»^[16].

Во-вторых, широко распространённым в разных языках и древним должен быть признан также «способ выражения относительной зависимости посредством личного или указательного местоимения, поставленного с особенной силою во главе подчинённого предложения» (например, «напротив того столба яма, а в ней камение, а от того столба и от ямы на столб же, на нём две грани»)^[17].

В-третьих, возможно, позднее укрепляется способ выражения относительных связей с помощью вопросительных местоимений. «Употребление вопросительных местоимений в смысле относительных принадлежит также к числу способов, усвоенных многими народами совершенно самостоятельно», — пишет Корш (из «Каков поп? таков и приход» образовалось «Каков поп, таков и приход»)^[18].

В-четвёртых, корни относительных местоимений во многих языках различных семей и систем восходят к указательным или вопросительным местоимениям. При этом, воспользовавшись данными корнями, «не все народы нашли нужным или возможным создать себе относительные местоимения в полном смысле этого слова» — вполне определённые и склоняемые замены существительного в подчинённом предложении: «некоторые из них остановились на относительных частицах, то есть на каких-нибудь неизменяемых образованиях относительного (указательного или вопросительного) корня со значением, первоначально определённым, но впоследствии расширенным до такой степени, что они сделались годными для выражения относительного подчинения вообще». Главным неудобством такого способа, которое бросается в глаза с первого взгляда, — в отсутствии возможности обозначать падежи^[19].

Корш настаивал на более позднем возникновении и развитии бессоюзных относительных конструкций. Согласно его мнению, для пропуска относительных местоимений необходимо «опошление их вследствие навыка к относительной связи, — навыка, до такой степени сильного, что она узнаётся безо всякого внешнего признака, — по крайней мере, положительного, и что становится возможным такое заключение: здесь связи нет, здесь относительная связь»^[20].

Корш понимал шаткость своих выводов, хотя и подчёркивал принципиальную важность постановки проблемы сравнительного синтаксиса, который опирается на признание общих закономерностей развития языка и мышления^[21].

Того же вопроса — о происхождении и развитии относительных предложений — с позиций индоевропейского языкознания касался Сергей Степанович Дложевский в статье «Проблема возникновения относительных предложений в латинском языке»^[22]. Дложевский, как и Корш, противопоставляет методы сравнительно-исторического изучения фонетических и морфологических явлений в области индоевропейских языков задачам и методам сравнительно-типологических и отчасти психологических, генетических синтаксических исследований:

По Дложевскому, который ссылается на Корина, возможно «расширить область действия сравнительного метода привлечением подобных явлений из фактов речи любого языка независимо от момента родства»^[24].

Помимо этого, подкреплением может служить «психологический метод, то есть рассмотрение синтаксических явлений в зависимости от психических факторов, обусловливающих эти явления в говорящем субъекте, уяснение синтаксического явления из него самого»^[25]. При этом Дложевский стремится опереться на отдельные предпосылки общих путей развития синтаксиса разных языков в связи с развитием мышления. В первую очередь Дложевский подчеркивает, что «на некоторой первоначальной стадии речи преобладает паратаксис, то есть абсолютное сочинение, суть которого в том, что ряд предложений нанизывается одно за другим без грамматического обозначения специальными словами их взаимоотношения»^[26]. Затем «в стремлении создать грамматический показатель относительного предложения язык мог идти одновременно по разным дорогам»^[27]. Эта общая мысль подкрепляется ссылкой на работу Корша. Один из таких способов — превращение вопросительных местоимений в относительные. «Иначе говоря, одна группа латинских (так же, как русских) относительных предложений может быть возведена к такому прототипу, где местоимение, вводящее предложение, понималось ещё в такой же мере относительным, как и вопросительным»^[28].

Статья Дложевского заканчивается выводом о невозможности на почве изучения одного языка (конкретно здесь — латинского) решить вопрос о возникновении и развитии относительных предложений, поскольку образование «категории относительных предложений» должно быть отнесено к эпохе индоевропейского праязыка. Тем самым выступает проблема специфики методов исторического и сравнительного исследования синтаксических явлений, в особенности в случаях, когда исследователь не ограничивает свою задачу простым описанием собранных синтаксических фактов, стремится определить общие и конкретно-исторические закономерности их возникновения и развития^[29].