Вклад А. А. Дмитревского в изучение синтаксиса русского языка

В связи с распространившимся в 1860—1870-х годов убеждением, что подлежащее может выражаться не только формой именительного, но и формами косвенных падежей, педагогом А. А. Дмитревским^[1] было предложено отнести подлежащее к второстепенным членам предложения — дополнениям^[2]: «Дополнение, отвечающее на вопрос именительного падежа, называется подлежащим, или ближайшим дополнением; — отвечающее на вопрос винительного падежа без предлога — прямым дополнением, на вопросы всех других падежей, а равно и винительного с предлогом, — косвенным дополнением»^[3]. Наличие и продуктивность бесподлежащных предложений выступало как доказательство справедливости такой оценки^[4]. Дмитревский ссылается на то, что в русском языке множество разрядов безличных предложений обходятся без подлежащего, что из личных предложений далеко не все нуждаются в подлежащем (ср. угостили; либо пан — либо пропал; мыслю, следовательно, существую и т. п.). Учёный пишет: «Сказуемое есть неограниченный властитель, царь предложения: если есть в предложении, кроме него, другие члены, они строго ему подчинены и от него только получают свой смысл и значение; если нет их, даже подлежащего, сказуемое само собой достаточно выражает мысль и составляет целое предложение. Иначе сказать: и само предложение есть не что иное, как сказуемое или одно, или с приданными ему другими членами»^[5].

Дмитревский в доказательство мысли, что подлежащее — не главный член предложения, а имеет те же свойства второстепенности, что и дополнение, ссылается на описанный Ф. И. Буслаевым синонимический параллелизм следующих пяти конструкций: мне хочется — я хочу; его громом убило — его гром убил; наехало гостей — наехали гости; слышно музыку — слышна музыка; впереди его проехано у богатыря — проехал богатырь^[6]. Сюда же относится оборот нет денег, который Буслаев охарактеризовал как безличный с родительным подлежащего. Свидетельством в пользу признания подлежащего дополнением кажется Дмитревскому наличие придаточных дополнительных предложений в функции подлежащего. Например, в стихе Крылова «Известно, что слоны в диковину у нас» второе предложение считается дополнительным; оно отвечает на вопрос что известно? и заменяет именительный падеж, в котором могло бы стоять существительное «диковинность» или «редкость» (слонов). Следовательно, и это существительное имя, или простое подлежащее, не что иное, как дополнение сказуемого^[7].

В разделе «Главные и придаточные члены предложения» («Опыт учебника русского синтаксиса») Дмитревский отмечал: «Предложение, выраженное одним словом (собственно простою или составною этимологическою формою: жаль, стало не слышно), состоит только из сказуемого и называется одночленным. Предложение, выраженное сочетанием слов, называется миогочленным и состоит из сказуемого, то есть главного члена, и относящихся к нему (прямо или непрямо) других слов, то есть придаточных, или второстепенных членов. Поэтому сказуемым называется форма, которою в одночленном предложении исключительно, а в многочленном предложении по преимуществу, выражается мысль. Придаточными же называются такие члены предложения, которыми мысль того же предложения пополняется или досказывается»^[8].

Дмитревский готов считать своим единомышленником в вопросе о включении подлежащего в категорию дополнения даже А. А. Потебню: по словам этого учёного, синтаксический анализ и синтаксическая характеристика второстепенных членов предложения в традиционном языкознании явно недостаточны: «…второстепенных членов предложения нельзя подвести под рубрики согласования, управления и отсутствия того и другого»^[9]. Дмитревский принимает и разделяет взгляд Потебни на историческую изменчивость структуры предложения. Он считает, что «жизнь языка есть беспрерывное его изменение, которое есть необходимый результат бесконечно-разнообразной постройки предложения. Отсюда каждый член предложения пользуется для своего выражения не только этимологическою формою, изначально ему присвоенною, но и другими, получившими вследствие метафоризма языка, не изначальную, но новую синтаксическую службу»^[10].

Учение о подлежащем как о «дополнении» не привилось в русском синтаксисе и стало лишь знамением времени, как одно из проявлений борьбы с традиционными схемами формально-логической грамматики. Точка зрения Дмитревского вызвала решительные возражения со стороны Г. Миловидова^[11] и акад. Я. К. Грота. Миловидов в статье «Второстепенный ли член предложения подлежащее?», возражая Дмитревскому, доказывал, что «подлежащее больше, чем дополнение; его отношение к сказуемому причинное, а не дополнительное»^[12]. Помимо этого, отсутствие подлежащего в разных типах безличных, императивных и других предложений не свидетельствует о второстепенной роли подлежащего, «как не уменьшается значение сказуемого от того, что есть предложения и без сказуемых. Например, дитя видит жука и кричит: Жук!, жук! Разве это сказуемое? Или вы садитесь на извозчика и говорите: На Тверскую!, На почту!, В город! Это только обстоятельство, а между тем в нём целое предложение»^[13].

По итогам этой дискуссии, которая не поколебала «авторитета» подлежащего, школьно-логический синтаксис обогатился ещё одним разрядом придаточных предложений — подлежащным. Яков Грот так рассуждал по поводу предложенного Дмитревским разбора предложений типа «Известно, что слоны в диковину у нас»: «Придаточное предложение, которое становится на место подлежащего, служит, по крайней мере иногда, определением опущенного или и прямо выраженного подлежащего „то“». Грот считает, что здесь мы имеем дело с особенной категорией придаточного предложения, «на которую в нашем синтаксисе ещё не было обращено достаточного внимания, но которая требовала бы основательного разъяснения». Когда мы говорим: До какой степени это важно, видно из того, что оно стало известно; Желательно, чтобы он пришёл; Что он болен, это доказывается его отсутствием, «неужели подчёркнутые предложения суть дополнения сказуемых: видно, желательно, доказывается? Нет, эти предложения служат определительными, а иногда, может быть, и дополнительными или обстоятельственными словами подлежащего то или это, высказанного или подразумеваемого, точно так же, как в первом примере: Что оно стало известно составляет определение слова того. Это определение, присоединяемое к определяемому посредством союза что, конечно, не подходит под те виды определения, которыми до сих пор ограничивалось понятие этого члена предложения, но едва ли можно во многих случаях подвести такое пояснение указательного местоимения под какую-либо другую категорию. Мы приходим к заключению, что когда подлежащее состоит из целого предложения, то в синтаксическом разборе и надобно говорить о нём как о подлежащем, выраженном в форме придаточного предложения»^[14].

Среди синтаксических вопросов, затронутых в связи с дискуссией о роли подлежащего в структуре русского предложения, находился вопрос о соотношении двучленного и одночленного типов предложений в современном русском языке. Миловидов, считая господствующим в настоящем времени предложение двучленное, утверждал, что «предложение одночленное, безличное — тип предшествующего периода языка»^[15]. Дмитревский, напротив, доказывал, что одночленное предложение «не погребено под развалинами бесчисленных переворотов языка», «являясь живым, неумирающим свидетелем всей истории языка», оно «поныне живёт себе не только по добру по здорову, но и лучше прежнего»; «круг его употребления не сузился, а расширился, расширяется и будет расширяться»^[16]. Таким образом, вопрос о предложении, о структурных особенностях разных типов предложений все теснее сближается с вопросом об основном организационном центре предложения, о том «минимуме» предложения, из которого исходил Потебня в своих синтаксических исследованиях. Очевиднее становятся несоответствия в содержании и объёме понятий «глагола — глагольности» и «сказуемого — сказуемости». Сначала некоторым казалась соблазнительной мысль так расширить понятие «вербальности» или «глагольности», чтобы по возможности подвести под него все формы сказуемости. В этом случае осталось бы непоколебленным положение о глагольном типе предложения — не только как основном, но и единственном, а также о глаголе (verbum finitum) как о минимуме предложения. Однако все расширяющийся круг наблюдений над разнообразием фраз (предложений народно-разговорной речи) не освещался и не объяснялся целиком с такой точки зрения «оглаголивания» или «вербализации» именных и других сказуемых. Требовалась иная интерпретация сказуемости и ещё шире — предикативности, которая бы выходила за пределы морфологических категорий^[17].

Борьба с номинативизмом, то есть с признанием именительного падежа существительного единственной формой выражения «подлежащего», невольно повела к переоценке самой синтаксической категории подлежащего^[18].

По Дмитревскому, «смотря по природе сказуемого и самого языка», возникают и укореняются разные способы распространения или «дополнения» сказуемого. «Одно сказуемое требует прежде всего подлежащего, напр. свищет соловей, ветер; другое дополняется прежде всего родительным падежом, напр., не слышно песен на лугах, третье — дательным падежом, напр., жаль мне…; четвёртое — винительным падежом: читаю книгу; пятое — творительным падежом: запахло дёгтем; наконец шестое — предложным падежом: о пустяках не говорят. Не очевидно ли из этих примеров, что как для одного сказуемого ближайшее — подлежащее, так для другого ближайшее — какое-либо из дополнений и столь же важно для него, как подлежащее для первого. Значит, подлежащее играет столь же второстепенную роль в предложении, как и дополнение»^[19].

Придавая основное, господствующее значение сказуемому и сказуемости, Дмииревский склонен расширять объём понятия «глагольности», или «спрягаемости», которое рассматривается им как синоним «сказуемости». Например, по его мнению, под влиянием «метафоризма языка» в тех случаях, когда сказуемым служит имя без глагола, это имя получает «вербальную форму или спрягаемость и само в себе уже заключает признак настоящего времени» (ср. земля — планета). Дмитревский делает следующее обобщение: «Сфера именного сказуемого не исчерпывается принятым утверждением, что оно стоит непременно в именительном падеже. Довольно часты употребления имён и в косвенных падежах с предлогом и без предлога в значении сказуемого: спрягаемость этих форм очевидна и из того, что оне легко заменяются настоящими глаголами, к значению которых оне „перенесены“». Примеры этих сказуемых: «Это зло ещё не так большой руки»; «Он молодцом»; «Ты не в ударе»; «Не в духе»; «Деньги на исходе»; «Только все не в прок»^[20].

Дмитревский останавливается на таком явлении, которое он называет «поглощением сказуемого во второстепенном члене предложения». Например, во фрагменте «Зима!.. Крестьянин, торжествуя, На дровнях обновляет путь…» сказуемое поглощается в подлежащем, в предложении «С чужого коня среди грязи долой» — в обстоятельстве места. Такие сказуемые не лишены свойства спрягаемости, и некоторые из них получили глагольное управление: долой меня, тебя… вон его, прочь от меня (как: ну его, на-те вам)^[21].

По Дмитревскому, «в действительной жизни языка», прежде всего в разговорной речи, «круг сказуемого обширен, способы его организации чрезвычайно разнообразны». Традиция формального логико-грамматического понимания структуры предложения поразительно сузила и обеднила сферу сказуемости, форм её выражения. При этом «сказуемое, для своего выражения, не только заимствует формы именные и наречные, но даже не брезгует и частицами, когда оне способны выполнять роль глагола. Таковы в русском языке: ну, на, чтоб (чтоб его!), кроме звукоподражательных хлоп, стук и др. Даже ну и на принимают глагольные флексии множ. числа 2 лица ну-те, на-те (также часто и наречие прочь: прочь-те)»^[22].

По Дмитревскому, предложения «Земля — планета» и «Земля есть планета» «не равнозначущи», хотя и синонимичны, то есть различие между ними не только стилистическое, но и структурно-грамматическое. Подлежащее управляется сказуемым, хотя и нередко согласует его с собою. Дмитревский пишет: «Подлежащее, находясь под управлением сказуемого, часто и само оказывает на него влияние, выражающееся в согласовании сказуемого с подлежащим»^[7].

Согласование сказуемого с подлежащим, по Дмитревскому, «не есть общее правило» (ср. «Пришли Иван с Петром»). Помимо этого, далеко не всегда согласование — признак зависимости. «Не станем же мы в следующем примере: Пришла знакомая, Марья Ивановна считать знакомая словом подчинённым Марья Ивановна — потому, что оно согласуется с последним в роде, числе и падеже; всякий разберёт так, что, наоборот, Марья Ивановна подчиняется слову знакомая и служит к нему приложением. Согласование сказуемого как с подлежащим, так нередко и с дополнением означает не главенство подлежащего, тем менее дополнения, а то, что флексивное сказуемое является со всеми атрибутами, ему необходимыми для аттракции второстепенных членов: являясь с признаками лица, рода, числа и даже падежа, оно как бы раскрывает объятия для тесного примыкания к нему второстепенных членов»^[23].