Союзные экспедиционные силы в Сибири

Основным источником визуальной информации о деятельности союзных экспедиционных сил в Сибири является американская кинохроника «Союзные экспедиционные силы в Сибири», которая в 2014 году была размещена в открытом доступе Национальным архивом США. Данный материал представляет собой немую кинохронику общей продолжительностью почти два с половиной часа и является уникальным историческим источником. Ранее, в 1936 году, лишь несколько сцен из этой хроники вошли в звуковой документальный фильм «American Expeditionary Forces in Siberia»^[1].

Долгое время российская историография Гражданской войны не была знакома с кинодокументами, запечатлевшими повседневность Восточного фронта, особенности быта противоборствующих сторон и гражданского населения. Как отмечал В. М. Магидов, всесторонний анализ кинофотодокументов по истории Гражданской войны возможен только при привлечении всех без исключения документов по данной тематике, включая съёмочные материалы, находившиеся в армиях Колчака, Деникина, Врангеля, а также в войсках стран Антанты^[2]. До публикации рассматриваемой кинохроники эта часть источниковой базы оставалась недоступной. Американские историки нередко использовали отдельные кадры хроники в публикациях, но лишь для иллюстрирования исследований по деятельности Экспедиционного корпуса, а не в качестве самостоятельного объекта анализа^[1].

Съёмки велись на обширной территории, которую в американском нарративе XX века было принято относить к Сибири, включая собственно Сибирь, Урал, Дальний Восток и районы северо-восточного Казахстана. В результате географический охват хроники значительно шире, чем следует из названия. На кадрах запечатлены виды Владивостока, Хабаровска, Спасска, станции Пограничная, Никольска, Харбина, Кругобайкальской железной дороги, Иркутска, Красноярска, Омска, Екатеринбурга, Уфы, а также других населённых пунктов вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали и Китайско-Восточной железной дороги. Идентификация некоторых станций КВЖД, таких как Цицикар и Бухэду, потребовала работы с дореволюционными картами из-за сложной фонетической корреспонденции русскоязычных и англоязычных транслитераций^[1].

Временной охват хроники составляет около 18 месяцев. Вопреки мнению, что в кинохронике освещается только поездку Американской военной миссии по Транссибу в январе-феврале 1919 года, покадровые описания свидетельствуют о том, что на плёнке отражены события с осени 1918 по весну 1920 года. В хронологической последовательности зафиксированы события в ряде мест с 6 ноября 1918 года по 20 января 1919 года; без точной хронологии события 1919 года во Владивостоке; действия, происходившие с 3 июня по 18 июля 1919 года в нескольких городах; кадры, сделанные в период 23-29 сентября 1919 года и с 23 марта по 1 апреля 1920 года. Например, съёмки в Омске, которые некоторые исследователи условно относили к зиме 1919 года, согласно монтажным листам были произведены 30 ноября — 2 декабря и 12-20 декабря 1918 года^[1].

Особенностью монтажа хроники является то, что последовательность кадров не всегда соответствует хронологии событий, а географическая последовательность запечатлённых мест действия нарушена. Это потребовало от исследователей изучения монтажных листов. Сопоставление содержания этих отрезков с покадровыми комментариями в письменных источниках позволило установить даты, когда проходили съёмки, и идентифицировать места действия. Это также позволило скорректировать ошибочные интерпретации, в частности, уточнить датировку омских сцен, которые ранее ошибочно относили к зиме 1919 года^[3], тогда как на самом деле они были сняты в ноябре-декабре 1918 года^[1].

Художественные достоинства кинохроники также заслуживают внимания. Операторы запечатлели не только военные действия и быт комбатантов, но и природно-географическую составляющую образа региона. Художественно выразительны съёмки видов рек Уссури и Амура, шестнадцатипролетного моста через Амур, названного «третьим по длине в современном мире», панорамы «золотой пряжки Транссиба» — Кругобайкальской железной дороги с видами на озеро Байкал. Профессионально выполнены панорамные съёмки Омска, Владивостока, заснеженного Красноярска, дающие представление об архитектурном облике вокзалов, построенных в стиле модерн или псевдорусском стиле. Эти кадры выходят за пределы чисто документальной фиксации и отражают стремление создателей подчеркнуть экзотичность визуального ряда, не вмещающуюся в их привычные представления о повседневности. Отмеченные фрагменты выполнены с явным желанием сделать художественную съёмку, выходящим за пределы задачи создать кинофотодокумент. Этот нюанс интерпретируется исследователями как невольное акцентирование документалистами экзотичности фиксируемой визуальности^[1].

С точки зрения семиотики кино, данный кинофотодокумент представляет интерес, поскольку в нём метафоры уступают место метонимиям. Все, что удивляло операторов — просторы, облик населённых пунктов, дома, расположенные на значительном удалении друг от друга, суровый климат, традиции обывателей — использовалось операторами в качестве метонимий для характеристики всего востока России. Кинохроника запечатлела не просто отдельные события, но стала визуальным кодом для понимания повседневности Гражданской войны в Сибири^[1].

Кинохроника «Союзные экспедиционные силы в Сибири» была создана специальным подразделением Корпуса связи армии США, действовавшим на востоке России в 1918—1920 годах. В декабре 2014 года Национальное управление архивов и документации США (NARA) разместило в интернете оцифрованную версию этой чёрно-белой немой кинохроники, а также обеспечило свободный доступ к сопроводительным документам, содержащим текстовые описания сцен, мест, дат киносъёмок, имена и воинские звания кинооператоров. Согласно этим документам, киносъёмку осуществляли лейтенант Уильям О’Коннелл (W. O’Connell), рядовой Филипп Тэннура (Phillip Tannura) и старший из них — капитан Говард Кингсмор (Howard Price Kingsmore)^[4]. За время военной операции ими было сделано 1200 снимков и снято в общей сложности 12 тысяч кадров киноплёнки. В международной электронной онлайн-энциклопедии по истории Первой мировой войны содержится материал о роли кинематографа в обеспечении победы войск Антанты, что позволяет лучше понять контекст деятельности съёмочной группы^[5].

В августе 1918 года, по специальному приказу, в составе Американских экспедиционных сил, направляемых в Сибирь, была сформирована фотографическая секция, в задачи которой входила в том числе и киносъёмка. Её возглавил Говард Прайс Кингсмор (1886 г. р.), начинавший свою карьеру фотографом в газетах Philadelphia Inquirer и Philadelphia Evening Ledger. Будучи сотрудником Philadelphia Inquirer, он создал качественные фоторепортажи с похорон президента Уильяма Мак-Кинли, забастовки угольщиков 1901—1902 годов и 50-й годовщины битвы при Геттисберге. Когда США вступили в Первую мировую войну, он подал заявление на службу в Корпус связи армии США и в сентябре 1917 года был мобилизован в звании лейтенанта, но оставался в Америке практически до конца 1918 года. По специальному приказу от 26 августа 1918 года Кингсмор получил звание капитана и возглавил фотографическую секцию Американских экспедиционных сил, направляемых на восток России. Современный американский военный историк Джон Хаус в своей работе «Волкодавы и Полярные медведи: Американские экспедиционные силы в Сибири, 1918—1920 гг.» указал точную дату прибытия команды капитана Кингсмора в порт Владивостока — 4 ноября 1918 года^[6].

Для киносъёмки в России были отобраны два ветерана киноиндустрии — рядовые Уильям О’Коннелл и Филипп Тэннура. Поскольку в группе не было офицеров, капитан Кингсмор попросил назначить лейтенантом рядового О’Коннелла, чтобы каждый капитан имел в подчинении лейтенанта. Таким образом, руководство съёмочной группой осуществлял капитан Кингсмор, а непосредственными кинооператорами стали лейтенант Уильям О’Коннелл и рядовой Филипп Тэннура. Филипп Тэннура был выбран для участия в русской экспедиции потому, что снял одну из самых успешных военных кинокартин — «Неверующий», немой американский пропагандистский фильм 1918 года режиссёра Алана Кросланда, повествующий о том, как война, лишения и ранение кардинальным образом меняют мировоззрение человека. Позднее в команде капитана Кингсмора появился ещё один кинооператор — Дональд Томпсон, запечатлённый на отдельном снимке вместе с Филиппом Тэннура во время съёмки в Екатеринбурге в 1919 году. То, что у Тэннура был напарник, подтверждают его воспоминания о досрочном возвращении в США: он добился разрешения уехать при условии, что обучит кого-то другого, и этим человеком предположительно стал Дональд Томпсон^[4].

Службу в России Филипп Тэннура закончил в звании сержанта. На основе изучения кинохроники и сопроводительных письменных документов установлено, что группа капитана Кингсмора вела съёмки во Владивостоке (с островом Русский), на станции Угольная, в Хабаровске, Спасске-Приморском (ныне Спасск-Дальний), Никольске-Уссурийском (ныне Уссурийск), на Кругобайкальской железной дороге, в Иркутске, Красноярске, Тюмени, Омске, Екатеринбурге и Уфе, а также на станциях и в населённых пунктах вдоль Китайско-Восточной железной дороги: в Харбине, на станциях Пограничная (ныне Суйфыньхэ, КНР), Бухэду (ныне посёлок Бокэту, КНР) и Цицикар. Американская военная интервенция на востоке России завершилась в апреле 1920 года. После возвращения в США капитан Кингсмор был нанят оператором в Fox News, с почестями демобилизован из действующей армии в звании капитана с последующим присвоением звания майора запаса в знак признания его заслуг в создании кинофильмов в России. В период интервенции капитан Кингсмор за свою деятельность был награждён орденом Святого Георгия адмиралом Колчаком. Филипп Тэннура впоследствии продолжил карьеру в киноиндустрии. Созданная ими кинохроника ныне хранится в Национальном управлении архивов и документации США и доступна для исследователей^[4].

Кинохроника «Союзные экспедиционные силы в Сибири» представляет собой ценный источник для изучения повседневности участников Гражданской войны на востоке России. Собственно военных действий в кадрах нет, однако сцены боевой подготовки, быта и досуга военнослужащих различных армий запечатлены достаточно полно и разнообразно. Центральным объектом кинодокументирования стали армейские подразделения разных стран. Были идентифицированы образы военных иностранных государств — американцев и их союзников по Антанте: англичан, японцев, канадцев, итальянцев, французов. Представлены также образы немцев и чехов как представителей Четверного союза, а также визуальные образы российских «белых» сил и «красных», которых в письменных описаниях называют исключительно «большевиками». В хронике есть специальная сцена представления стран-участников военной операции, в ходе которой по несколько представителей всех объединённых сил с флагами спускаются по лестнице и неподвижно позируют перед камерой^[1].

Значительное внимание в хронике уделено обмундированию и вооружению. На кадрах запечатлены несколько вариантов летней и зимней формы армий, участвующих в Первой мировой войне. В условиях военных действий в Сибири форма существенно видоизменялась. Итальянские солдаты, например, носили лёгкие плащи-накидки, пилотки, кепи и обмотки, а в сибирских условиях использовали дополнительно высланную из Европы одежду и обувь — от рубашек и фуфаек до рукавиц с тремя пальцами, а также шубы и овчинные дохи, купленные в Сибири. Японские солдаты и офицеры одеты в меховые длинные жилеты, весьма небрежно сшитые, а зимние головные уборы у них представлены только фуражками. Американская летняя и зимняя форма выглядит наиболее качественной, хотя и не всегда функциональной. Зимняя форма включает качественные двубортные шинели с декоративной «венгерской» вышивкой чёрным или коричневым шнуром по обшлагам рукавов, меховые муфты и тёплые рукавицы. В качестве зимних головных уборов американцы используют меховые шапки. Сами кинооператоры зимой носили тёплые пальто с белым воротником^[1].

Особый интерес представляет появление и распространение в годы Гражданской войны головного убора, известного впоследствии как «ушанка». На гражданских жителях Владивостока на кадрах хроники надеты ушанки русского образца. С июня 1919 года вещевое довольствие армии Колчака осуществлялось Великобританией, которая поставляла, в том числе, и головные уборы, названные «нансеновками», «норвежками» или «колчаковками». По внешнему виду колчаковка напоминала шапку норвежского полярника Фритьофа Нансена. От традиционной русской ушанки её отличала более заострённая форма тульи и иной крой «ушей». Офицерский состав Белого движения, как видно из кадров, носил папахи, фуражки и колчаковки с кокардой или ленточкой^[1].

На кадрах кинохроники представлено немало сцен боевой подготовки воинских формирований. Военные учения ведутся постоянно как представителями сил интервентов, так и «белыми» формированиями. Видно, что на вооружении интервентов имелись в большом количестве пушки, автомобили, самолёты, боевые лодки. Отдельная сцена посвящена занятиям американцев с пулемётами. Сцена погрузки артиллерийского вооружения японскими солдатами на железнодорожные платформы сопровождается в письменном комментарии указанием на неэффективность использования представленного оружия в условиях Сибири. Тренировки японских солдат в защитных стёганых жилетах позволяют судить о своеобразии национальной тактики ручного боя. В ряде сцен солдаты и пленные активно занимаются гимнастикой, боксом, разминкой. В трёхсекундном красноярском эпизоде показан бег по улицам зимнего Красноярска итальянских солдат и их физзарядка. Во Владивостоке в ходе соревнований на ипподроме солдаты занимаются перетягиванием каната. На кадрах хроники запечатлены устраиваемые американцами родео на улицах сибирских городов — непривычные сцены укрощения лошадей и быков привлекали внимание военных и гражданских зрителей^[1].

Казаки атамана И. Калмыкова занимаются джигитовкой и позируют американским документалистам. Сцена занимает несколько минут: казаки профессионально владеют шашками, пиками, саблями. В одной из сцен двое казаков стоят на лошади и одновременно манипулируют пиками. Вместе с тем впечатление о бахвальстве ловкостью, с удовольствием демонстрируемой этим отрядом, совпадает с характеристикой, данной им командующим американскими силами У. Грейвсом, который не симпатизировал «красным», но отмечал, что калмыковцы «наводняли страну подобно диким животным, избивали и грабили народ»^[7][1].

Визуализированы «стратегические запасы» — платформы с колёсами для телег. Почти в каждой торжественной сцене присутствуют дворняги, вольготно себя ведущие, что свидетельствует об отсутствии «заорганизованности» парадов. Запечатлены сцены ранений и способы врачевания, контраст между пышными воинскими почестями павшим и захоронениями, в которых почести воздаются при помощи подручных средств^[1].

В составе американских экспедиционных сил, действовавших на востоке России, имелся медицинский батальон и полевой госпиталь. Медицинское обслуживание военных союзных сил было организовано на уровне стандартов периода Первой мировой войны. Командовал корпусом генерал-майор Уильям Грейвс, который в своих воспоминаниях подробно описал сложности с размещением госпиталя во Владивостоке: вопрос о получении подходящего здания оказался непростым, но в итоге были найдены несколько строений в 12 километрах от американской штаб-квартиры, где мог разместиться весь необходимый персонал^[8]. На кадрах кинохроники запечатлён поезд Американского национального Красного Креста, маркированный надписью «American Expeditionary Forces Siberia», включавший не менее шести вагонов. Командованием корпуса был сформирован специальный состав из трёх вагонов, один из которых был санитарным. Кинооператоры специально фиксировали внимание зрителей на внутреннем устройстве вагонов, где поддерживалась идеальная чистота и находился большой запас кипячёной воды. На плёнку попали и санитарные автомобили, созданные на основе модели «Т» на заводе Г. Форда. В нескольких сценах запечатлены десятки врачей и медсестёр Американского Красного Креста, работавших совместно с экспедиционными силами. Большая сцена посвящена работе 17 медсестёр под руководством Кейси Хеннон. Желающих участвовать в оказании медицинской помощи было так много, что приходилось жёстко ограничивать их поток. Генерал Грейвс лично просил военное руководство США прислать не более 25 медсестёр вместо сотни желающих^[9].

В стационарном госпитале в Тюмени, съёмки которого датируются 14 декабря 1918 года, запечатлены сцены, где русским и чешским солдатам сестры санируют раны, а тем, кого ранее прооперировали американские хирурги, делают перевязки. Качественным медицинским оборудованием был оснащён стоматологический кабинет госпиталя. В госпитале в Хабаровске также проводилась благотворительная раздача подарков раненым, однако часть из них отказывалась от заокеанских презентов в виде больших коробок сигарет, что может свидетельствовать о постановочном характере сцен^[9].

В Сибири, по разным оценкам, погибли около 300 офицеров и солдат США, преимущественно от инфекционных заболеваний. Брюшной и сыпной тифы имели характер пандемии, поразившей в годы войны от 10 до 25 миллионов человек. В феврале 1919 года князь А. В. Голицын обратился к Американскому Красному Кресту с просьбой превратить госпиталь в Тюмени в сыпнотифозный из-за переполнения госпиталей Российской организации Красного Креста. На кадрах плёнки запечатлён специальный состав, вагоны которого маркированы русскими словами «Союзная противотифозная экспедиция Американского Красного Креста», перевозивший больных во Владивосток. Борьба с педикулёзом представляла серьёзную задачу для всех противоборствующих сторон. На кадрах хроники видно, как на вокзале во Владивостоке пассажиры в ожидании поезда вычёсывают вшей из волос, находясь при этом в абсолютно антисанитарных условиях^[9].

Созданные Американским Красным Крестом в Екатеринбурге общественные бани принимали до 1500 человек ежедневно. На кадрах видны функционирующие на привокзальных площадях умывальники, рассчитанные на десятки человек. Главный хирург экспедиционных сил отмечал: «Общую ситуацию с сангигиеной в Сибири лучше всего описывает абсолютно справедливое замечание, что она практически не существует». Доктор П. В. Захаров о работе сотрудников Американского Красного Креста во Владивостоке писал, что она больше сводилась «к рекламированию своей деятельности, вместо действительно широкой помощи населению»^[10][9].

Кинохроника «Союзные экспедиционные силы в Сибири» запечатлела не только военные будни интервентов, но и ту цену, которую заплатило гражданское население востока России за сложившееся противостояние. Особую ценность кинохронике придаёт то, что она фиксирует не героику военных действий, а именно повседневную сторону трагедии — то, как война входит в жизнь обычных людей, меняя их быт, привычки и сам облик городов. Беженцы в землянках, женщины, стирающие в ледяной проруби, равнодушные лица в очереди за алкоголем во Владивостоке, бродячие собаки, сопровождающие все уличные сцены, — из этих деталей складывается подлинная картина человеческих лишений эпохи Гражданской войны, для большинства современников которой смысл происходящего оставался далеко не ясен. Объектив американских операторов, фиксировавший прежде всего то, что удивляло иностранцев, сохранил свидетельства человеческих страданий, ставших обыденностью тех лет. Особое впечатление на кинооператоров произвёл незнакомый быт беженцев. На окраинах Омска, который колчаковское правительство объявило столицей «Белой Сибири», были сняты обширные поселения землянок, где, согласно монтажным листам, ютилось около пяти тысяч человек, лишившихся крова. Жители этих убежищ, несмотря на тяжёлые условия, позировали перед камерой со спокойным достоинством, что исследователи интерпретируют как проявление природной эмоциональной сдержанности сибиряков либо как своеобразную «маску» перед непонятным процессом киносъёмки^[11].

Выразительно снята сцена полоскания белья в ледяной проруби: женщина-беженка не выжимает прополосканное бельё, а кладёт его в корзину и с силой давит сверху — деталь, красноречиво говорящая о тяжести каждодневного труда в условиях выживания^[11].

На кадрах хроники практически нет полных людей — напротив, множество измождённых фигур. Зафиксированная на плёнке реакция жителей России на события Гражданской войны и лишения неизменно сдержанна, эмоции выражаются очень скупо. Предполагаемые острые проявления страха, паники, духовного подъёма или надежды на лицах сибиряков отсутствуют. Люди воспринимают экстремальные условия как данность. На одном из кадров кинооператор задержал объектив на девушке, которая, не обращая ни на кого внимания, вычёсывала из волос вшей. Поражает не сама сцена, а обыденность этого явления — никто из присутствующих не обращает на девушку изумлённых взоров, словно это неотъемлемая часть повседневности. Здесь же пассажиры с удовольствием наблюдают за игрой матери с малышом, и на их лицах нет отчаяния или растерянности. Кинохроника запечатлела также семью, лишившуюся крова и следующую по Транссибирской магистрали уже около шести месяцев. В их лицах также нет отчаяния — только усталость и та же сдержанность. Такое же спокойствие на лицах арестованных томских большевиков, конвоируемых в тюрьму, что может свидетельствовать как о природной выдержке, так и о непонимании происходящего, растерянности^[11].

В документальных кадрах прослеживается интерес кинооператоров к населению восточной России, которое в те годы резко отличалось от жителей Европы и Америки. Американцы, в отличие от некоторых других интервентов, относились к крестьянам и горожанам добродушно. Командующий американским экспедиционным корпусом генерал У. Грейвс в воспоминаниях писал, что «испытывал большую симпатию к этим людям и считал их добрыми, великодушными и гостеприимными»^[12].

Кинохроника «Союзные экспедиционные силы в Сибири» зафиксировала также массовые репрессии и сложные условия содержания пленных. Американские операторы оставили визуальные свидетельства политики террора, развёрнутой противоборствующими сторонами. В текстовых описаниях киносюжетов все пленные именовались американцами исключительно как «большевики» (Bolsheviks). Однако, как пояснял командующий американским экспедиционным корпусом генерал У. Грейвс, это понятие трактовалось в Сибири чрезвычайно широко: «Слово „большевик“, как оно использовалось в Сибири, относилось к большинству русских…», оно «применялось к каждому, кто не поддерживал Колчака и окружавших его сторонников самодержавия»^[13]. По сути, «большевиками» объявлялись все, кто по своей воле не взялся за оружие и не пошёл сражаться на стороне «белых» сил. К этой категории относили не только красноармейцев, но и уклонявшихся от мобилизации, сочувствующих, а также лиц, арестованных за уголовные преступления, не связанные с гражданским противостоянием^[11].

Генерал Грейвс описывал сцены реализации колчаковского приказа о мобилизации весной 1919 года. Значительная часть людей призывного возраста не желала участвовать в войне, и, по словам Грейвса, «это положило начало господству такого террора, в который трудно поверить». Американский командующий рассказывал о молодой учительнице из дальневосточной деревни Гордеевка, которая обратилась в американский штаб за защитой для себя и брата, а также за возможностью похоронить отца, замученного в числе заложников, взятых «белыми» из-за бегства из деревни молодых людей, не желавших воевать за Колчака. Американский офицер, проводивший расследование этого и других преступлений, просил Грейвса больше не посылать его с подобными заданиями, поясняя, что «был близок к тому, чтобы снять мундир и присоединиться к этим людям»^[14].

Своеобразной кульминацией зафиксированных в кинохронике репрессий стали съёмки, произведённые 9 ноября 1918 года на станции Пограничная. Американские операторы запечатлели узников специального железнодорожного состава, следовавшего на восток, — один из «поездов смерти». На кадрах видно, как чехословацкий легионер раздаёт заключённым хлеб, привезённый местными жителями. Однако, как свидетельствуют очевидцы, это было скорее исключение, сделанное напоказ перед американцами. Сотрудник Американского Красного Креста Рудольф Бьюкели, заставший этот же состав в ноябре 1918 года на станции Никольск-Уссурийский, оставил воспоминания. Среди узников были не только большевики, но и люди из антибольшевистских сил, арестованные ранее: «когда после боёв чехи и русские заняли Самару, они просто очистили всю тюрьму, погрузили всех арестованных в этот поезд и отправили его на восток». В поезде находились не только мужчины, но также женщины и дети. Бьюкели описывал увиденное: «люди, в горле которых клокотала смерть, полуголых, покрытых вшами и паразитами; других, лежащих в полусознательном оцепенении, и других со страшной улыбкой сумасшедших, протягивающих руки за несколькими папиросами». По его данным, только по дороге от Самары до Никольск-Уссурийского умерло около 800 человек^[15]. Кинохроника запечатлела этих людей, больше похожих на зверей, чем на людей, умирающих от тифа. В монтажных листах сохранилось описание: «Этих длинноволосых, больше походивших на зверей, чем на людей, этих заключённых, умирающих от тифа, кормили исключительно сочувствующие русские». Бьюкели отмечал, что в Омске, столице «Белой Сибири», лежали огромные запасы провизии, которые не могли отправить из-за отсутствия подвижного состава, в то время как для репрессий и перемещения арестантов составы находились беспрепятственно. Узник одного из таких составов К. П. Серов вспоминал о голоде и жажде, о том, что еду давали «от случая к случаю, редко и мало, вероятно, в зависимости от того, где и что удавалось раздобыть». Самарский «поезд смерти» достиг Владивостока, где сняли около 200 человек, преимущественно больных, а затем состав проследовал обратно на запад до станции Иннокентьевская в Иркутской губернии, где оставшихся в живых отправили в Александровский централ^[11].

О переполненности тюрем и отсутствии должных условий содержания свидетельствуют кадры кинохроники, предположительно снятые в Екатеринбурге в декабре 1918 года: пленные большевики часами ожидают своей участи под открытым небом или под навесами — «из-за отсутствия должных условий пленных большевиков часами держат под навесами», как гласит описание в монтажном листе^[11].