Сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина

Сказки считаются вершиной сатирического мастерства Салтыкова-Щедрина: писатель исследует современную Россию через гротеск, аллегорию и символ, опираясь на традиции устного народного творчества. Свои сказки Салтыков-Щедрин писал не для развлечения: сказочная форма позволяла ему иносказательно говорить о том, о чём прямо в эпоху царствования Александра III сказать было нельзя, и высмеивать те стороны российской жизни, которые он считал неправильными, — самовластие, покорность, трусость и приспособленчество. Первыми в цикле стали три сказки 1869 года — «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Пропала совесть» и «Дикий помещик»^[1].

Сказочный цикл создавался в 1869—1886 годах; большинство вошедших в него произведений было написано в 1883—1886 годах^[2]. Это не просто сборник отдельных сказок: они связаны между собой. Например, «Пропала совесть» (1869) тематически перекликается с «Рождественской сказкой»: в обеих произведениях мотив совести связан с образом ребёнка и надеждой на нравственное обновление^[3].

В 1880-е годы Щедрин в своих сказках переходит от злободневных тем к более общим вопросам. Сказочная форма помогала писателю показать за проблемами русской жизни общечеловеческие проблемы. Для этого писатель опирался на народную традицию, которую считал главной для сатиры.

Основой для фантазии в книге послужили народные сказки о животных. Писатель использовал сложившиеся в фольклоре образы животных и связанные с ними устойчивые характеристики, наполняя их новым сатирическим содержанием. В таких сказках за каждым зверем закреплён набор качеств: волк жаден и жесток, лиса хитра, заяц труслив, щука прожорлива, осёл глуп, медведь неуклюжий и добродушный. Салтыков-Щедрин обращался к разным традициям народной и книжной словесности. Так, сатирическая «Повесть о Ерше Ершовиче» восходит к древнерусской демократической сатире и содержит пародию на судебное разбирательство. В сказках о животных писатель использовал фольклорные мотивы и устойчивые образы: например, мотивы сказки «О щуке зубастой» получили развитие в «Премудром пискаре» и «Карасе-идеалисте»^[3].

Кроме того, в сказках Салтыкова-Щедрина встречаются реминисценции и отсылки к известным русским народным сказкам, в том числе к «По щучьему веленью». Такие фольклорные ассоциации усиливают иронический и сатирический эффект. Очевидна и связь с басенной традицией И. А. Крылова: подобно баснописцу, Щедрин прибегает к эзопову языку для сатирического изображения героев. Наконец, писатель продолжает и гоголевскую линию, соединяя в своих сказках гротеск, сатиру и лирику^[4].

Через образы животных, взятых из народных сказок, Щедрин показывал социальные противоречия. В сказках («Медведь на воеводстве», 1884; «Бедный волк», 1883; «Орёл-меценат», 1884) он изображает власть имущих в образах хищников, которых не интересуют просвещение и прогресс. Сказочные типы писатель наполняет новым смыслом, и его сюжеты становятся уже не слишком похожи на фольклорные. Так медведь становится наместником и управляет краем по своему усмотрению, а в образе неуклюжего и недалёкого зверя показана его звериная суть: Топтыгин I «предпочитал блеск кровопролитий», Топтыгин II мечтал разорить типографию или хотя бы университет и академию, а Топтыгин III уважал злодейства «натуральные» и пустил жизнь леса на самотёк. В этих образах незадачливых управленцев читатель мог увидеть намёк на правительственные верхи самодержавной России и её административную систему, расправа мужиков с Топтыгиным может интерпретироваться как образ народного возмездия^[1].

Через образы животных писатель показал разные типы людей: тех, кто охраняет порядок («Вяленая вобла»), обывателей, которые боятся перемен («Премудрый пискарь», «Здравомысленный заяц»), интеллигентов, верящих в правительство («Карась-идеалист»), и терпеливого и покорного русского мужика («Коняга», «Ворон-челобитчик»)^[1].

Сказочная форма и знакомые фольклорные образы делали сатиру более наглядной и доступной для широкого круга читателей. Фольклорные образы, знакомые каждому с детства, и эзопов язык, позволявший говорить о наболевшем иносказательно, делали её близкой и доступной самым разным слоям общества^[3].

Сказки Салтыкова-Щедрина условно можно разделить на четыре группы^[3].

• Сатира на власть и господствующее сословие: высмеивается самовластие, неспособность господ к самостоятельной жизни, «зоологическая» природа власти («Медведь на воеводстве», «Орёл-меценат», «Дикий помещик», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил»).
• Сатира на либеральную интеллигенцию: разоблачаются утопические теории, трусость, приспособленчество, проповедь «малых дел» и «умеренности» («Карась-идеалист», «Здравомысленный заяц», «Вяленая вобла», «Премудрый пискарь»).
• Сказки о народе: говорится о силе и долготерпении народа, о противоречии между его потенциальной мощью и гражданской пассивностью («Коняга», «Кисель»).
• Сказки о морали и христианских идеалах: в них говорится об эгоистической морали и христианских идеалах, о вере в торжество правды и в народ; здесь же звучат сомнения в силе искусства, но надежда сохраняется («Христова ночь», «Приключение с Крамольниковым», «Рождественская сказка»).

В сказках этой группы Салтыков-Щедрин показывает, что господа не умеют жить самостоятельно, а в основе управленческой модели власти — «звериные» законы. В сказке «Медведь на воеводстве» три медведя по очереди управляют лесом: один сменяет другого, но порядки остаются прежними. Автор подчёркивает, что дело не в личных качествах правителя, а в самой природе власти, которая несовместима с просвещением и прогрессом. В сказке упомянут и реальный исторический деятель — М. Л. Магницкий, попечитель Казанского учебного округа, который в 1819 году добивался закрытия университета, обвиняя преподавание в «безбожном направлении»^[1][3].

В сказке «Дикий помещик» глупый дворянин, начитавшись газеты «Весть», решает избавиться от мужиков. Он делает существование своих крепостных настолько невыносимым, что те просят Бога о смерти. Бог внял их молитвам: над поместьем поднялся «мякинный вихрь»^[5], а в воздухе пронеслись «посконные мужицкие портки» — после этого крестьяне исчезли из владений помещика. Помещик радуется чистоте воздуха, но «русского Робинзона» из него не выходит: он превращается в дикаря — зарастает волосами, передвигается на четвереньках и теряет способность говорить.

„Что же сделалось, однако, с помещиком?“ — спросят меня читатели. На это я могу сказать, что хотя и с большим трудом, но и его изловили. Изловивши, сейчас же высморкали, вымыли и обстригли ногти. Затем капитан-исправник сделал ему надлежащее внушение, отобрал газету «Весть» и, поручив его надзору Сеньки, уехал. Он жив и доныне. Раскладывает гранпасьянс, тоскует по прежней своей жизни в лесах, умывается лишь по принуждению и по временам мычит^[6].

В «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил» два генерала, оказавшись на необитаемом острове, доходят до крайности в своих «людоедских» привычках, а мужик входит в образ Робинзона из романа Д. Дефо — кормит помещиков, и сам вьёт верёвку, которой его привязывают к дереву. Так писатель показывает противоречие между силой народа и его гражданской пассивностью^[3].

В сказках этой группы Салтыков-Щедрин высмеивает утопические надежды, трусость и приспособленчество либеральной интеллигенции. Герой «Карася-идеалиста» убеждён, что общественное зло — всего лишь ошибка умов, а хищников можно переубедить словом. Он произносит речи о любви и согласии, окунь-следователь в процессе допроса кусает ему спину, а щука в итоге случайно его съедает.

Рыбы, бывшие свидетельницами этого происшествия, на мгновенье остолбенели, но сейчас же опомнились и поспешили к щуке — узнать, благополучно ли она поужинать изволила, не подавилась ли. А ёрш, который уж заранее всё предвидел и предсказал, выплыл вперёд и торжественно провозгласил: — Вот они, диспуты-то наши, каковы!^[7]

Автор подчёркивает, что щуки глотают карасей не из злобы, а потому что такова их природа. Герой гибнет не только из-за наивной веры в добро, но и из-за одиночества: другие рыбы не слушают его речей, они не привыкли себя уважать и предпочитают подчиняться щукам. Эта тема проходит через многие сказки Щедрина, особенно посвящённые положению народа и его общественной пассивности^[3].

Особый тип покорности Салтыков-Щедрин показывает в сказке «Самоотверженный заяц» (1883). Волк отпускает зайца к невесте под честное слово, и тот возвращается, хотя знает, что может быть съеден. Собственную покорность заяц воспринимает как честность и благородство и втайне надеется, что волк оценит это и помилует его. Тем самым в сказке высмеивается привычка слабого подчиняться сильному и связывать надежду на спасение с его милосердием. Эта тема получает продолжение в сказке «Бедный волк» (1883). Здесь волк изображён жестоким не по случайному капризу, а в силу самой своей природы: у него «комплекция каверзная», и он не может есть ничего, кроме мяса. Таким образом, две сказки дополняют друг друга: первая показывает покорность жертвы и её надежду на милость, вторая — беспочвенность такой надежды^[3].

В сказках «Премудрый пискарь» и «Вяленая вобла» Щедрин высмеивает обывателя, который всего боится и старается жить незаметно, и того, кто учит других «умеренности». Пискарь решает прожить так, чтобы его никто не замечал: вырыл нору и «жил — дрожал, и умирал — дрожал». Вяленая вобла объясняет это как теорию: «Уши выше лба не растут», «тише едешь, дальше будешь», а главное — чтобы никто ничего не знал и не понимал. Но приходит время, и сама вобла попадает в немилость^[3].

Салтыков-Щедрин в некоторых своих сказках обращается к темам судьбы русского народа, его силе и долготерпении. Например, в сказке «Коняга»: уже первая фраза которой («Коняга лежит при дороге и тяжко дремлет...») своим ритмом и порядком слов настраивает на рассказ о вековой, беспросветной доле труженика. Образ Коняги — это аллегория русского народа с его бесправием, тяжёлым трудом и неисчерпаемыми силами. Образу народа противопоставлены «пустоплясы» — изнеженные барские лошади, за которыми угадываются праздные сословия и политики, лишь на словах заботящиеся о народе. В основе конфликта лежит народная пословица: «Рабочий конь — на соломе, пустопляс — на овсе». Работа для Коняги — единственный смысл существования: «для неё он зачат и рождён». Но пустоплясы, сколько бы ни рассуждали о его мудрости и трудолюбии, вспоминают о них лишь тогда, когда проголодаются, и кричат: «Н-но, каторжный, н-но!»^[1][3].

— Какую вы, однако, галиматью городите! Жизнь духа, дух жизни — что это такое, как не пустая перестановка бессодержательных слов? Совсем не потому Коняга неуязвим, а потому, что он «настоящий труд» для себя нашёл. Этот труд даёт ему душевное равновесие, примиряет его и со своей личною совестью, и с совестью масс, и наделяет его тою устойчивостью, которую даже века рабства не могли победить! Трудись, Коняга! упирайся! загребай! и почерпай в труде ту душевную ясность, которую мы, пустоплясы, утратили навсегда^[8].

Раздумья о противоречиях народной жизни представлены в сказке «Кисель» (1885). Сначала кисель ели господа, потом уехали «на тёплые воды гулять», а кисель отдали свиньям. Свинья «засунула рыло в кисель по самые уши и на весь скотный двор чавкотню подняла». Смысл иносказания здесь также понятен: помещики разоряли народ, а на смену им пришли прожорливые буржуа. Сам же народ, оказавшись в роли киселя, не чувствует неудобства: «Кисель был до того разымчив и мягок, что никакого неудобства не чувствовал оттого, что его ели». Больше того, он радуется: «Стало быть, я хорош, коли господа меня так любят!»^[3][9]

Так, обе эти сказки объединяет тема вековой покорности и пассивности народа, который при этом остаётся главной жизненной силой^[3].

Сказки этой группы посвящены совести, вере и нравственному выбору. События «Христовой ночи» происходят в пасхальную ночь, когда вокруг стоит унылый северный пейзаж и всё кажется замершим. Но вот начинают звонить колокола, загораются огни, и по дорогам идут бедные и грустные деревенские жители, а вдалеке за ними идут богачи и кулаки, хозяева деревни. Перед рассветом на землю спускается Иисус Христос, чтобы судить людей: нищим он обещает много хорошего и освобождение («Мир вам! Я принес вам весну, тепло и свет. Я сниму с рек ледяные оковы, одену степь зелёною пеленою, наполню лес пением и благоуханиями»), а богачей осуждает и говорит, что они тоже могут быть спасены, но сначала их сердца засохнут от скорби и тоски, а «совесть переполнится, как чаша, не могущая вместить переполняющей её горечи»^[3][10].

В сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым» (1886) говорится о литераторе из Пошехонья, который верил, что слово может изменить мир. В конце жизни Крамольников понимает, что потерял прежнюю силу, и упрекает себя за то, что не был там, где людям было тяжело, а переживал об этом только в мыслях^[3].

У Щедрина фамилия Крамольников встречается ещё в двух других произведениях: в рассказе «Сон в летнюю ночь» (1875) и в «Пошехонских рассказах» (1883). Под этой фамилией выведены три разных персонажа: писатель, сельский учитель и публицист. При всём несходстве их судеб все они относятся к одному типу — людям передовых демократических взглядов, которые находятся в оппозиции к существующему строю. Считается, что из всех образов, к которым Щедрин обращался, чтобы высказать собственные мысли, Крамольников стоит ближе всего к самому автору и русским писателям-демократам второй половины XIX века — Н. Г. Чернышевскому, Г. И. Успенскому и другим ^[11].

Отчего же, — говорил ему внутренний голос, — эти жгучие вопросы не представлялись тебе так назойливо прежде, как представляются теперь? Не оттого ли, что ты был прежде раб, сознававший за собой какую-то мнимую силу, а теперь ты раб бессильный, придавленный? Отчего ты не шёл прямо и не самоотвергался? Отчего ты подчинял себя какой-то профессии, которая давала тебе положение, связи, друзей, а не спешил туда, откуда раздавались стоны? Отчего ты не становился лицом к лицу с этими стонами, а волновался ими только отвлечённо?^[12]

В образе Серёжи Русланцева из «Рождественской сказки» (1886) автор показывает, как в человеке соединяются христианские ценности с убеждениями борца за справедливость: «Умру за правду, а уж неправде не покорюсь!» Это произведение связано с более ранним текстом Щедрина «Пропала совесть» (1869): обе сказки отражают размышления автора о том, насколько молодёжь готова воспринимать новые идеи, и о возможных переменах в обществе. В первой совесть ребёнка пробуждается, что символизирует надежды 1860-х годов; во второй сердце юноши разрывается, что отражает их крушение в 1880-е, когда народнический этап подходил к концу^[13].

Известно, что сам Салтыков-Щедрин скептически относился к надеждам на революционно-демократические преобразования и христианским утопиям о скором преображении народной жизни и считал, что народ в большинстве своём не готов к самостоятельным действиям и привык подчиняться, а такая привычка ведёт к самоуничтожению^[1].

⚠️ Подсказка для ЕГЭ/ОГЭ

Сказки Салтыкова-Щедрина — сатирический цикл, в котором через фольклорные образы, гротеск и эзопов язык показаны пороки российского общества: самовластие, трусость, покорность, приспособленчество.

Четыре группы сказок

• Сатира на власть и господ («Медведь на воеводстве», «Орёл-меценат», «Дикий помещик», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил»). Господа не способны жить самостоятельно, власть устроена по «звериным» законам.
• Сатира на либеральную интеллигенцию («Карась-идеалист», «Здравомысленный заяц», «Вяленая вобла», «Премудрый пискарь»). Высмеиваются утопии, трусость, проповедь «умеренности».
• Сказки о народе («Коняга», «Кисель»). Показаны сила и долготерпение народа, его пассивность.
• Сказки о морали и христианских идеалах («Христова ночь», «Приключение с Крамольниковым», «Рождественская сказка»). Речь идёт о совести, вере и нравственном выборе.

Что важно помнить

Источник образов — фольклорные сказки о животных и басни Крылова. Через образы зверей показаны типы людей: охранители, обыватели, интеллигенты, мужики. «Пропала совесть» перекликается с «Рождественской сказкой». В «Медведе на воеводстве» упомянут реальный деятель М. Л. Магницкий. Сам писатель скептически относился к революционным надеждам и христианским утопиям.

Приём запоминания: власть — «Медведь на воеводстве»; интеллигенция — «Карась-идеалист»; народ — «Коняга»; совесть — «Рождественская сказка».