Органчик (глава)

«Органчик» — пятая по счёту глава книги: она следует за вводными разделами «От издателя», «Обращение к читателю», «О корени происхождения глуповцев» и за «Описью градоначальникам», в которой Брудастый значится под номером восемь. Если «Опись» представляет всех правителей Глупова в виде краткого перечня, то с «Органчика» начинается ряд подробных жизнеописаний «замечательнейших» градоначальников — об этом прямо говорит примечание издателя, открывающее главу^[1]. Следующая глава, «Сказание о шести градоначальницах», непосредственно продолжает события: возникшее в финале «Органчика» двоевластие разрешается тем, что рассыльный из губернии увозит обоих самозванцев «в особых сосудах, наполненных спиртом», после чего город вновь погружается в смуту.

Д. П. Николаев называл историю Брудастого классическим примером реалистического гротеска^[2]. Глава принадлежит к самым известным частям романа: по её мотивам на студии «Союзмультфильм» снят мультипликационный фильм «История одного города. Органчик» (1991, режиссёр В. А. Караваев, художник С. А. Алимов)^[3].

Замысел главы старше замысла самого романа. Рассказ о правителе с фаршированной головой был написан Салтыковым-Щедриным ещё до того, как сложился план «Истории одного города»; включая его в книгу, автор сначала предполагал сделать из него особую главу под названием «Неслыханная колбаса», но затем разделил материал между двумя градоначальниками: механическая голова с органчиком досталась Брудастому, а фаршированная — майору Прыщу, герою главы «Эпоха увольнения от войн»^[4]. Творческую историю образа детально восстановил Д. П. Николаев в статье «Как был создан „Органчик“»: жизненным источником послужили многолетние наблюдения Салтыкова-чиновника над сановниками и губернаторами, а речевым — выражение «дурак с музыкой», встречающееся в переписке писателя конца 1850-х годов о высокопоставленных бюрократах^[2].

Роман печатался в журнале «Отечественные записки» в 1869—1870 годах; «Органчик» вошёл в число глав, открывавших публикацию (1869, № 1)^[1]. Для отдельного книжного издания, вышедшего в Санкт-Петербурге в 1870 году, автор существенно переработал журнальный текст, убрав многочисленные отступления и рассуждения; позднее он ещё дважды возвращался к книге, и последнее прижизненное издание появилось в 1883 году^[3].

Действие открывается приездом нового градоначальника «в августе 1762 года». Глуповцы, ещё не видев Брудастого, ликуют и заранее называют его «красавчиком» и «умницей», однако правитель оказывается угрюм и молчалив: на первом же приёме он произносит одно только «Не потерплю!» — и скрывается в кабинете. Всё его правление сводится к двум возгласам, «Не потерплю!» и «Разорю!», при этом деятельность кипит: он строчит понуждения, взыскивает недоимки, сечёт ямщиков. Город охватывает «зловещий и безотчётный страх» — не от жестокости, к которой глуповцы привычны, а от полной непонятности происходящего; по городу ползут слухи, что новый начальник — оборотень или упырь.

Разгадка наступает после того, как письмоводитель застаёт невиданную картину: тело градоначальника сидит за столом, а перед ним, «в виде щегольского пресс-папье», лежит его совершенно пустая голова. Часовых и органных дел мастер Байбаков, тайно посещавший Брудастого по ночам, даёт показание: в голове градоначальника помещался небольшой органчик, исполнявший две музыкальные пьесы — «Разорю!» и «Не потерплю!»; в дороге голова отсырела, колки на валике расшатались, и механизм стал давать сбои. Починить его Байбакову не удалось, и голову отправили в Санкт-Петербург, к часовых и органных дел мастеру Винтергальтеру, а помощник градоначальника послал ему вдогонку «понудительную телеграмму».

Пока новой головы нет, в Глупове наступает «анархия, то есть безначалие»: присутственные места пустеют, недоимки множатся, «правда в судах упраздняется», а на городском выгоне находят безголовое тело неизвестного лейб-кампанца. Многие обыватели плачут, «потому что почувствовали себя сиротами». Винтергальтер между тем изготовил и выслал голову вовремя, но мальчик-посыльный, услышав, как кладь на дне телеги отчётливо произнесла «Разорю!», в ужасе выбросил её на дорогу. В разгар народного волнения перед толпой появляются сразу два одинаковых Брудастых: одного привозит капитан-исправник, другого доставляет Байбаков. «Самозванцы встретились и смерили друг друга глазами. Толпа медленно и в молчании разошлась» — этими словами глава заканчивается. В заключительном примечании издатель поясняет: на первом градоначальнике была надета найденная на дороге новая голова, а на втором — старая, которую Байбаков наспех набил, вместо музыки, вышедшими из употребления предписаниями; несомненно лишь то, что оба правителя были самозванцами^[1].

Фамилия героя отсылает к охотничьему слову «брудастый»: так называли обросших бородой и усами гончих собак — крупных, свирепого и упрямого нрава; на это значение указывал в комментарии к роману Б. М. Эйхенбаум^[5]. Однако в памяти читателей персонаж закрепился не под фамилией, а под прозвищем, которое дали ему сами глуповцы, — Органчик.

Брудастый не изображён злодеем: его деятельность вполне «результативна» — недоимки взыскиваются, бумаги пишутся, порядок наводится. Страх, который он внушает, порождён не строгостью (строгость для Глупова — норма, глуповцы лишь просят, чтобы начальник «приговаривал что-нибудь любезное»), а именно отсутствием всякого объяснения: никто не знает, к кому и за что обращены его угрозы. Роль механизма в сюжете двойная. С одной стороны, органчик — это исчерпывающая «программа» власти: двух слов оказывается достаточно, чтобы управлять городом. С другой — город ввергает в хаос не политическое потрясение, а простая техническая поломка; эта подмена социальной катастрофы неисправностью механизма и составляет главный, одновременно комический и зловещий, эффект главы^[1].

Уже современники увидели в этом образе выпад против власти и народа. А. С. Суворин в рецензии, напечатанной в журнале «Вестник Европы», расценил книгу как «глумление над глуповцами»; Салтыков-Щедрин, прочитавший это как обвинение в глумлении над народом, горячо возражал и опубликовал печатный ответ критику^[3].

Основной приём главы — гротеск, построенный на буквализации разговорной метафоры. Ходовое выражение «дурак с музыкой», которым в переписке Салтыкова обозначались недалёкие сановники, развёрнуто в буквальный образ: голова начальника оказывается ящиком с валиком и колками^[2]. В монографии «Сатира Щедрина и реалистический гротеск» Д. П. Николаев рассматривал органчик как принцип сатирической типизации: фантастическое допущение не разрушает правдоподобия, а доводит реальную черту — автоматизм и безмыслие власти — до предельного выражения^[6]. Показательно, что ни летописец, ни жители Глупова не воспринимают органчик как нечто невозможное: поломка головы обсуждается в той же деловой тональности, что и взыскание недоимок.

С гротеском связана повествовательная маска летописца-архивариуса. Рассказ ведётся с интонацией беспристрастного протокола; лишь однажды повествователь напоминает о дистанции, замечая, что «свидетели и участники иных времён» могут отнестись к происшествию хладнокровно. По словам Д. С. Лихачёва, Щедрин «пародирует не столько летопись, сколько историков государственной школы», а «летописная манера изображения давала неограниченные возможности для сатирического изображения действительности»^[7].

Третий приём — намеренный анахронизм. Действие отнесено к 1762 году, однако помощник градоначальника шлёт Винтергальтеру «понудительную телеграмму» и получает известия «по телеграфу», хотя ни телеграфа, ни самой петербургской фирмы Винтергальтера в XVIII веке не существовало. Эти несообразности обыграны в самом тексте: примечания «издателя» иронически объясняют их «прозорливостью» летописца, который «провидел изобретение электрического телеграфа». Анахронизмы разрушают иллюзию исторического повествования и напоминают, что мишень сатиры — не прошлое, а устройство власти как таковое^[1].

Центральная коллизия главы — «анархия, то есть безначалие» — развёртывается не как бунт, а как административный паралич: должностная «голова» и голова анатомическая совпадают в одном слове и в одном событии, и отсутствие второй буквально означает отсутствие первой. Параллельно в главе впервые появляется само слово «начальстволюбие», ключевое для всего романа. Столкнувшись с загадочным правителем, глуповцы не ропщут, а ищут оправдания порядку вещей: «А что, если это так именно и надо?» — и даже смельчаки, предложившие было пасть на колени и просить прощения, тут же отрекаются от своих слов и начинают «попрекать друг друга в смутьянстве и подстрекательстве». Весть об исчезновении головы вызывает у обывателей не облегчение, а сиротский плач. Неспособность жить без начальства показана здесь не как порок отдельных людей, а как свойство самого глуповского мира.

Финальная сцена доводит эту логику до конца: власть исчезает не потому, что побеждена, а потому, что раздвоилась. Два одинаковых градоначальника, из которых один носит чужую механическую голову, а другой — собственную, набитую старыми предписаниями, взаимно превращают друг друга в самозванцев, и толпе остаётся только молча разойтись. Мотив самозванчества, заданный в «Органчике», немедленно подхватывается следующей главой — «Сказанием о шести градоначальницах», где безначалие оборачивается чередой захватчиц власти^[1].

⚠️Подсказка для ЕГЭ/ОГЭ

«Органчик» — глава «Истории одного города» (1869—1870) о градоначальнике Брудастом: вместо мозга у него механический органчик с двумя «пьесами» — «Разорю!» и «Не потерплю!».

Главный приём — гротеск как буквализация метафоры: выражение «дурак с музыкой» превращено в буквальный механизм (Д. П. Николаев — «реалистический гротеск»: фантастика выявляет суть, а не искажает реальность). Другие приёмы: маска летописца (по Д. С. Лихачёву, пародируются «историки государственной школы») и намеренные анахронизмы (телеграмма в 1762 году).

Темы: власть как бездумный механизм; «анархия, то есть безначалие» — хаос от поломки, а не от бунта; «начальстволюбие» народа («А что, если это так именно и надо?», плач «сиротами»); самозванчество (финал: два одинаковых Брудастых, «толпа медленно и в молчании разошлась»).

История создания: из раннего рассказа о «фаршированной голове» (рабочее название «Неслыханная колбаса»); материал разделён между Брудастым (органчик) и Прыщом (фаршированная голова).

Систематизация: «дурак с музыкой» → буквализация метафоры → образ Брудастого-Органчика → поломка механизма → безначалие и начальстволюбие → два самозванца → тема власти-автомата.