Русская душа

Первым, кто употребил словосочетание «русская душа» в печати, был Виссарион Белинский — в своей рецензии на «Мертвые души» в 1842 году. Саму идею, что у целого народа может быть одна душа, придумали немецкие философы (прежде всего Иоганн Гердер и Георг Гегель). Идея «народного духа» (нем. Volksgeist) родилась как ответ на идею универсальной человеческой природы.

Философы Просвещения исходили из того, что человек, где бы он ни жил и на каком бы языке ни говорил, движим общими для всех стремлениями и страстями. Немецкие романтики рубежа XVIII—XIX веков существенно развили эту идею. Для них народ — не просто группа людей, которые волею случая выросли в одних условиях и потому чем-то похожи между собой, а коллективная личность, имеющая особый характер. И характер этот выражается прежде всего в языке и фольклоре. Именно в поисках немецкого «народного духа» братья Якоб и Вильгельм Гриммы стали составлять грамматику и словарь немецкого языка и коллекционировать сказки. Наличие у народа, в частности русского, «души» — это первоначально абстрактная философская идея, которая родилась в университетах и светских кружках. Под «народом» подразумевались прежде всего крестьяне, не «испорченные» образованием.

В 1880-е годы книги Льва Толстого, Фёдора Достоевского и Ивана Тургенева начали массово переводить на европейские языки. В их книгах, главенствовало не эстетическое (как на Западе), а этическое начало, удовлетворявшее не развлекательные, а нравственные потребности^[1]. Однако первоначально читать их книги могли в основном лишь чиновники и духовенство^[1]. Иван Тургенев писал, что у настоящего русского сердце от ребёнка^[2]. Фёдор Достоевский в своём дневнике писал^[3]:

«Духовность» таких произведений перешла в «душевность» и привела к появлению за границей понятия «загадочная русская душа»^[1]. Всё это оказало огромное влияние на английскую, французскую, немецкую и прочую литературу. В первой половине XX века в Великобритании (как в реальной жизни, так и в романах Вирджинии Вулф) готовность говорить о душе была верным признаком знакомства с русской литературой. А в 1945-м британский издатель Ловат Диксон заявил:

В Советской России термин стал использоваться реже, но начиная с периода перестройки получил широкое распространение. Им объясняют аспекты российской жизни, вызывающие удивление иностранцев; противоречия между сверхдержавностью государства и бытовой необустроенностью его граждан. Понятие стало журналистским штампом, восхваляющим исключительность страны и народа^[4]. Схожее понятие — «особый путь России»^[5].