Подтверждение покаяния

«История одного города» печаталась в журнале «Отечественные записки» в 1869—1870 годах, а в 1870 году вышла отдельной книгой. Повествование выстроено как летопись вымышленного города Глупова, формально охватывающая 1731—1825 годы; Угрюм-Бурчеев замыкает галерею глуповских градоначальников, а «Подтверждение покаяния. Заключение» завершает основное повествование — за нею следует лишь приложение «Оправдательные документы»^[1].

Название главы прямо продолжает заглавие предыдущей главы — «Поклонение мамоне и покаяние», в которой повествователь размышляет о нравственном состоянии глуповцев и их неспособности к самостоятельной жизни; «подтверждением» этого покаяния становится последнее и самое тяжёлое испытание города — правление Угрюм-Бурчеева. И. Н. Сухих отмечает, что книга не подчинена сквозной фабуле: единство ей придают общая проблема — отношения обезумевшей власти со своими подданными — и общий метод, сатирический гротеск; заключительная глава собирает обе эти линии воедино^[1].

Глава открывается словами «Он был ужасен». Сам герой, по свидетельству летописца, сознавал это лишь отчасти и оговаривался: «Идёт некто за мной, который будет ещё ужаснее меня». Повествователь подчёркивает соединение в градоначальнике «непреклонности, почти граничившей с идиотством»: Угрюм-Бурчеев — не злодей в привычном смысле, а действующий с механической неуклонностью исполнитель однажды принятого замысла. Облик героя дан через описание сохранившегося в глуповском архиве портрета: «деревянное лицо», никогда не освещавшееся улыбкой, «конический череп», взгляд «чистый, без колебаний»^[2].

Исследователи традиционно связывают образ Угрюм-Бурчеева с фигурой графа А. А. Аракчеева — по созвучию фамилий и по характеру деятельности, напоминающей устройство военных поселений, — а портретные черты героя соотносят с обликом Николая I^[1].

Центральное сюжетное содержание главы — административный план Угрюм-Бурчеева: снести Глупов до основания и выстроить на его месте город Непреклонск, целиком подчинённый идее прямой линии. В новом городе предполагаются одинаковые дома, разбивка жителей на «поселённые единицы» с командиром во главе и приставленным к каждой шпионом, всеобщий труд по команде и маршировка; частная жизнь, праздность и всё не предусмотренное планом упраздняются^[2].

Сухих обращает внимание на то, что прямолинейность становится для героя самоцелью, не связанной ни с каким разумным результатом: в этом исследователь видит щедринское понимание деспотической власти как силы, действующей помимо смысла. Казарменная утопия Угрюм-Бурчеева предстаёт логическим завершением формулы «Запорю!», с которой в главе «О корени происхождения глуповцев» началась глуповская история^[1].

Осуществлению замысла мешает река: она не укладывается в прямолинейный план, и градоначальник решает остановить её, заваливая русло мусором, навозом и остатками разрушенного города. Река размывает плотину, и в её «говоре» повествователю слышится ответ: «Хитёр, прохвост, твой бред, но есть и другой бред, который, пожалуй, похитрей твоего будет». Летописец прямо сталкивает две силы: «тут встали лицом к лицу два бреда» — административный бред Угрюм-Бурчеева и живая природная стихия, не зависящая от человеческой воли. Потерпев поражение, градоначальник оставляет реку и уводит глуповцев на ровную низменность, где и возводится Непреклонск^[2].

Когда город выстроен и казарменный порядок заведён, выходит приказ о назначении шпионов в каждую поселённую единицу; летописец сопровождает его обрывающейся многоточием фразой «Это была капля, переполнившая чашу…» Затем повествование фиксирует приближение неназванной силы: «Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой». Угрюм-Бурчеев успевает выговорить лишь одно слово — «Придёт…», — после чего «бывый прохвост моментально исчез, словно растворился в воздухе», а книга завершается фразой «История прекратила течение своё»^[2].

Первые споры вызвала уже журнальная публикация. А. С. Суворин в рецензии «Историческая сатира», напечатанной под псевдонимом «А. Б—ов» в журнале «Вестник Европы» (1871, № 4), истолковал книгу как сатиру на русскую историю и обвинил автора в глумлении над народом и его прошлым. Салтыков-Щедрин ответил письмом в редакцию «Вестника Европы», оставшимся тогда неопубликованным, и письмами А. Н. Пыпину от 2 и 6 апреля 1871 года: писатель разъяснял, что имел в виду не историческую, а «совершенно обыкновенную сатиру», направленную против «характеристических черт русской жизни», и что историческая форма была для него лишь удобным приёмом^[3][4].

В литературоведении смысл финала стал предметом длящейся полемики. Одни исследователи видят в загадочном «оно» образ народного восстания, сметающего деспотическую власть, другие — символ ещё более жестокой политической реакции. Показательно, что доводы обеим сторонам даёт сам текст: фраза «капля, переполнившая чашу» допускает «оптимистическое» прочтение — как чаша народного терпения, — тогда как слова Угрюм-Бурчеева о том, что идущий за ним будет «ещё ужаснее», свидетельствуют в пользу «пессимистического» толкования^[1].

Сухих приходит к выводу, что неоднозначность финала — результат сознательного авторского решения, а не недосмотра: писатель мог прояснить развязку, например поменяв местами Угрюм-Бурчеева и Перехват-Залихватского в «Описи градоначальникам» или перенеся «Оправдательные документы» в середину книги, но не сделал этого. Открытый финал исследователь вписывает в традицию русского романа, которую Л. Н. Толстой описывал как отсутствие привычной завязки и развязки («Евгений Онегин», «Мёртвые души», «Война и мир»); ближайшую формальную параллель финалу главы Сухих видит в «немой сцене» гоголевского «Ревизора». Сам образ конца истории исследователь возводит к Откровению Иоанна Богослова — парафразу апокалиптического стиха «времени уже не будет» (гл. 10, ст. 6), чему в тексте главы отвечает остановка времени при приближении «оно»; близкие образы неназываемого «оно» Сухих находит у Е. А. Баратынского и Л. Н. Толстого («Война и мир», «Смерть Ивана Ильича»), подчёркивая, что Щедрин, в отличие от них, сознательно не расшифровывает предмет, обозначенный местоимением^[1]. Созвучную характеристику финалу даёт Л. В. Оборин: начинаясь как фарс, книга к финалу «достигает размаха эсхатологической антиутопии»^[4].

⚠️Подсказка для ЕГЭ/ОГЭ

«Подтверждение покаяния. Заключение» — финальная глава «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Последний градоначальник Угрюм-Бурчеев («Он был ужасен») — воплощение казарменного деспотизма и «непреклонности, почти граничившей с идиотством»; прототипы — Аракчеев (по деятельности) и Николай I (по портрету). Его замысел — снести Глупов и построить Непреклонск по принципу прямой линии (одинаковые дома, «поселённые единицы», шпионы). Кульминация — борьба с рекой: «встали лицом к лицу два бреда» — власть против живой природы. Развязка: приказ о шпионах — «капля, переполнившая чашу», приход загадочного «оно», исчезновение градоначальника, фраза «История прекратила течение своё». Финал сознательно открыт: «оно» — либо народное восстание, либо ещё более жестокая реакция; приём — сатирический гротеск, фон — Апокалипсис («времени уже не будет»).

Систематизация: Угрюм-Бурчеев → казарменная утопия (Непреклонск) → разрушение Глупова → поражение в борьбе с рекой → приказ о шпионах («капля, переполнившая чашу») → приход «оно» → «История прекратила течение свое» → открытый финал (восстание или реакция?).