Гюстав III (Обер)

Премьера оперы состоялась в Зале Пелетье Парижской оперы 27 февраля 1833 года. Костюмы были созданы Эженом Лами и Полем Лормье, а декорации — Леоном Фёшером (акт 1 и акт 5, сцена 2), Жюлем Дьетерлем (акт 2), Альфредом (акт 3), Пьером-Люком-Шарлем Сисери (акт 4), Рене-Юманите Филастром и Шарлем-Антуаном Камбоном (акт 5, сцена 1)^[1]. Опера имела большой успех для композитора, выдержав 168 представлений до 1853 года.

Эллен Критон Клейтон перевела описание последнего акта, которое часто представлялось отдельно от оперы, сделанное французским критиком Жюлем Жаненом:

«Я верю... что никогда, даже в Опере, не было видно зрелища более грандиозного, более богатого, более любопытного, более великолепного, чем пятый акт „Гюстава“. Это сказочная страна красивых женщин, газа, бархата, гротеска, элегантности, хорошего и плохого вкуса, деталей, ученых изысканий, остроумия, безумия и причудливости — словом, всего, что наводит на мысль о восемнадцатом веке. Когда поднимается красивый занавес, вы оказываетесь в огромном бальном зале». Сцена Гранд-Опера, самая большая в Париже, превосходно приспособлена для балов-маскарадов, и после удаления боковых кулис сцена была окружена салоном, декорации которого соответствовали декорациям лож. «Этот salle de bal обозревается из лож, эти ложи заполнены масками, которые играют роль зрителей. У их ног, постоянно в движении, кружится толпа, переодетая во все мыслимые костюмы и домино всех мыслимых оттенков. Арлекины всех фасонов, клоуны, разносчики, что я могу сказать? Один представляет собой бочку, другой — гитару; его сосед переодет en botte d'asperges; тот — зеркало, этот — рыба; там птица, здесь часы — вы едва ли можете представить себе эту бесконечную путаницу. Крестьяне, маркизы, принцы, монахи, не знаю кто еще, смешиваются в одну радужную толпу. Невозможно описать это бесконечное безумие, этот вихрь, эту bizarrerie, на которую лучи двух тысяч восковых свечей в их хрустальных люстрах льют поток мягкого света. Я, так хорошо привыкший к подобным зрелищам — я, к сожалению, не так легко поддающийся удивлению — я все же ослеплен этой сияющей сценой»^[2].