Антоньев, Валентин Андреевич

Валентин Антоньев родился в Екатеринославе 4 марта 1877 года (ныне Днепр, Украина) в семье священника Андрея Захаровича Антоньева и его жены Александры Григорьевны. Был студентом Мариупольской, Екатеринославской и Ардонской духовных семинарий, закончил последнюю в 1905 году. Поступил на казённый кошт в Кавказскую духовную академию, но вынужден был её покинуть в 1908 году^[2].

Первоначально Антоньев служил в городе Спасске Приморской области^[3]. В 1899 году в качестве капеллана вступил в Русскую императорскую армию. В ней во время Первой мировой войны осуществлял религиозную поддержку 1-й Сибирской стрелковой дивизии. При нахождении в армии получил два ранения и был трижды награждён Николаем II (по другим данным, награждён два раза^[4])^[2]. Этими наградами стали знак отличия «За храбрость» с правом ношения наперсного креста на георгиевской ленте и орден Святой Анны II степени^[3]. С началом Гражданской войны вступил во Вторую сибирскую армию адмирала Колчака (Белое движение) и назначен деканом 3-го Степного Сибирского армейского корпуса генерала Вержбицкого. Позже стал главным капелланом всей 2-й сибирской армии, где руководил входящими в её состав 108 священниками^[2].

После поражения в 1922 году, как и многие белогвардейцы, направился в Китай через Владивосток. Там провёл около года в Шанхае и отошёл на пароходе «St. Albans» в Австралию, прибыв в Таунсвилл (штат Квинсленд) 19—20 ноября (или 24 сентября^[5]) 1923 года^[2][6].

Прибыв в страну изначально работал на строительстве железной дороги по маршруту Кэрнс-Иннисфейл. Следом он устроился в шахтёрский городок Маунт Маллиган, где работал 3,5 года вплоть до 1927 года. После этого менее года работал за стокером на поезде^[2].

В 1920-х годах количество русских эмигрантов в Австралии неуклонно стало расти. В связи с этим понадобилось расширить деятельность РПЦЗ. Протопресвитером тогда был отец Александр Фёдорович Шабашев, эмигрировавший на 2 года раньше, после служил проповедником в Китае полгода и затем прибыл в Австралию. Шабашев основал Николаевский собор в Брисбене^[en] и стал главой РПЦЗ в Квинсленде^[7]. Данный собор долгое время оставался единственным храмом в стране, который был построен в русском православном стиле^[8]. В то же время новые мигранты нередко селились далеко от этой церкви в сельских регионах, например, в долине Каллид и районе Чайлдерс, в связи с чем там требовался свой настоятель. Тогда Антоньев по просьбе Шабашева вернулся к служению, направившись туда, и основание новой церкви за пределами Брисбена во многом стало его заслугой^[2].

Когда Шабашев иммигрировал в США в 1929 году, он передал свой пост Антоньеву, который занял его на 3 года, после чего, в 1932 году, Валентин Андреевич покинул пост и получил должность настоятеля Никольского собора на Валчер-стрит в Брисбене. В качестве протоиерея он много путешествовал по штату Квинсленд. В своих путешествиях Антоньев закупил множество книг, расширив библиотеку собора, и учредил при нём воскресные школы^[2]. Здесь же у него зародилась идея построить ещё один храм в честь святителя Николая Чудотворца. Но по данным австралийского учёного-русиста Томаса Пула и Национального архива Австралии, Антоньев воспринимал это сооружение больше как мемориал памяти «принявшего мученическую смерть» императора всероссийского^[9]. При этом с подобной ролью храма были согласны если не все, то большинство прихожан. В здании стоит киот-памятник Николаю II, надпись на постаменте которого гласит: «Скорбной памяти Царя-мученика [Вензель] „Н ||“ (1896—1917) Верноподданные казаки Сибирского казачьего войска и кадеты Сибирского кадетского корпуса»^[10].

Первым старостой этого храма был Евгений Николаевский. До эмиграции он был юристом. Николаевский стал вдохновителем строительства наряду с Антоньевым. Для нового храма разработали два проекта, однако первый из них сочли излишне дорогим в постройке^[11]. Поэтому был принят проект Григория Мехоношина^[12]. Для сбора денежных средств на строительство собора давались концерты и проводились прочие публичные выступления^[13].

В ноябре 1939 года Антоньев натурализировался. Раньше он планировал вернуться в Россию, но после получения подданства отказался от данной идеи^[14]. Столкнувшись после окончания войны с очередным увеличением числа русских мигрантов, синод РПЦ заграницей 17 декабря 1951 года назначил Антоньева протопресвитером в Австралии. На этой должности он проработал вплоть до самой смерти^[2].

Скончался в Брисбене 26 августа 1962 года^[15][16].

Брисбен, место жительство Антоньева, стал главным центром и основным местом проживания русских эмигрантов, выехавших из страны после окончания Гражданской войны. По документам австралийской миграционной службы (англ. Department of Home Affairs) в страну прибыло 4711 россиян, большая часть — через китайский город Харбин. Часть из них привезла с собой и идеи русского фашизма^[18].

Согласно данным служб безопасности, начало Великой Отечественной способствовало воодушевлению и оживлению фашистов, ввиду того, что бывшие члены белого движения надеялись, что страна будет «освобождена от коммунизма» Гитлером. Лидерами фашистского движения считались два человека, оба были связаны с церковью — член приходского совета Свято-Николаевского храма в городе Брисбен Иван Павлович Рождественский (парикмахер на Стенли-стрит^[19]) и протоиерей и настоятель Никольского собора Валентин Андреевич Антоньев^[19]. Также в состав группы входили некто Шевцов (предположительно, зять Антоньева) и Нагих, занимавший должность казначея движения^[19]. Внутренние агенты доносили, что минимум три четверти русскоязычного населения Брисбена и штата Квинсленд нелояльно настроены к Британской империи^[5], а некто Гзель, член общины сообщал, что до 80%^[20].

К началу Второй мировой среди них окончательно сформировалась фашистская группа, возглавляемая Рождественским. Он родился в Томске, в Первую мировую сражался с немцами, а в гражданскую, на стороне армии Колчака, — с «красными». По данным правительства Австралии, он стал антикоммунистом после того, как правительство отказало ему в возвращении после голода 1932-33 годов. Именно его считали лидером фашистов^[21].

В 1940 году в штаб командования его разведывательный отдел (англ. Intelligence department of the general staff, ISGS) передал письмо следующего содержания^[5]:

Таким образом в данном письме подтверждались подозрения о том, что подавляющая часть русских белогвардейцев является фашистами. Они поддерживают отношения с фашистской партией в Болгарии и получают газету этой организации. Также, по данным разведки, большинство из них рассматривает падение Британской империи, одного из основных врагов Гитлера, как шаг к уничтожению коммунистического строя в СССР (по данным разведки, они, салютуя портрету Гитлера, утверждали о падении коммунистов за 2—3 недели благодаря внезапному нападению^[14]). Значительная часть из них, по этим же данным, хранит обиду на Британию за то, что она хуже всего обошлась с белоэмигрантами, отказавшись принимать большую часть из них в метрополии и ссылая в свои колонии^[5].

Лично об Антоньеве в данных письмах доносилось то, что он и его двое сыновей являются членами «русской фашистской группы», а также то, что у него в личной комнате в храме имеется фотография Адольфа Гитлера, обитая свастикой. Антоньев неоднократно как священнослужитель и один из неформальных лидеров общины рекомендовал вернуть на работу людей, которые были отлучены от работы в порту за различные правонарушения. В данном извещении рекомендовалось не прислушиваться к словам священника и не принимать сказанное им за критерий лояльности данных личностей^[22].

Помимо этих данных в симпатиях к нацизму Антоньева обвинял член общины белых мигрантов Гзель (по утверждению Квинслендской полиции он являлся уважаемым и высокообразованным человеком, который занимал высокую должность в дореволюционной России и писателем), который также утверждал то, что священник украл у него дорогую университетскую книгу. В личной переписке с членом ISGS он заявил, что не собирается заявлять об этом в полицию штата, а лишь наймёт частного детектива, чтобы разобраться в происшествии^[23]. Однако в следующем рапорте агента ISGS Гзель был назван предполагаемым агентом Японии из-за его дружбы с профессором Сейта из Японии и таким образом человеком, имеющим предвзятое и бездоказательное мнение. Тем не менее он был назван относительно надёжным источником по предполагаемой фашистской группе^[24].

В 1941 году, по донесениям некого одессита и благодаря сбору и анализу ранее полученной информации, ISGS установила весь предполагаемый состав группы. Помимо Рождественского, Антоньева, Шевцова и Нагих туда вошли рабочие Пешков, Пожарский и Кусков. Также ещё одним лидером считался Акимо Бродерлов, его семья, по донесениям полиции, носила значки со свастикой в школу. В том же рапорте ставился вопрос о том, является ли эта группа единственной, или Белое движение, привезя с собой нацизм, распространило его по всей стране^[25].

В 1942 (предположительно 18 апреля, но данные разнятся) Антоньева и ещё 27 человек, которые предположительно, входили в группу, арестовали и без суда и следствия направили в лагерь для военнопленных Лавдей в Южной Австралии^[26]. Оттуда их отпустили за недоказанностью вины лишь в конце войны^[27]. Директор ISGS, тем не менее, установил для Антоньева персональные ограничения — домашний арест и запрет на связи с иностранцами. Но данный запрет вскоре сняли из-за массовых протестов вернувшихся после войны к обычной жизни мигрантов, которые желали возвращения любимого ими настоятеля^[9].

По выводам современных австралийских историков-русистов, в частности Томаса Пула, эти данные были несколько преувеличены. Симпатии к фашизму/нацизму безусловно были, но не в таких масштабах, какими себе их представляли австралийские службы. По этим же данным, около 40-50 человек были «запятнаны связями с фашизмом», при том что всего в штате было около трёх тысяч эмигрантов из России, которые преимущественно занимались земледелием. Затем многие из них перебирались в Брисбен, где возник центр миграции. Там появились русскоязычные учебные заведения, устраивались собственные концерты и постановки, находилась внушительная библиотека и несколько собственных журналов и газет. Главным местом общественной жизни был храм святого Николая (который ныне включён в список объектов культурного наследия Австралии)^[28].

По данным Пула, тогда даже ISGS признавала, что большая часть русского населения придерживалась или демократических, или консервативно-монархических, но в любом случае, ярых антикоммунистических принципов^[4]. Но по его же мнению, данные о количестве фашистов специально так завысили, чтобы оправдать столь жёсткие меры. Скорее всего это было связано с тем, что «Зелёный континент» впервые за всю свою историю столкнулся с возможностью вторжения реального противника (Японской империи). Многие русские прибыли из Маньчжурии (которую захватила Япония и превратила в зависимое от себя государство Маньчжоу-Го), поэтому могли оказаться шпионами. И наиболее активных из них требовалось изолировать^[29].

По данным этих же исследований, Антоньев был идеальным кандидатом ввиду того, что обладал крайне вспыльчивым характером. Полиции неоднократно приходилось разводить его потасовки с диссидентами. В 1935 году он и вовсе возомнил себя консулом, имеющим право на переговоры с правительством штата от имени всей общины. По мнению члена церковной общины Долотова, «священник заразился „распространенной болезнью эмигрантов“, а именно „непреодолимым желанием препятствовать другим в общественной работе и страхом, что каждый русский эмигрант способен выделиться из общей массы и стать лидером“»^[17].

В 1937 году трения перешли в открытый конфликт. Витошинский, другой член общины, подал иск на Антоньева, обвиняя его в оскорблении и клевете. В суде Валентин Андреевич это отрицал, называя при этом Витошинского агентом большевиков и «возмутился его тёмным прошлым» (Витошинский — бывший униат, он подчинялся власти Папы Римского как и католики, но придерживался православных взглядов). В эту историю вмешался Рождественский, защищая Антоньева^[17]. Практически безоговорочно доказанная^[30] связь последнего с национал-социалистами, по мнению Пула, и стала причиной преследования Антоньева^[9].

По мнению Николая Аполлоновича Байкова, белоэмигранта и писателя, «этот постыдный случай оставил несмываемый след на русских того поколения и даже привел к смерти одного из заключённых»^[31].