Я знаю, никакой моей вины…

Стихотворение написано в 1966 году. В том же году впервые опубликовано в 12 номере журнала «Новый мир», в подборке «Стихи из записной книжки».

Было включено в третий том подготовленного автором пятитомного собрания сочинений (М.: «Художественная литература», 1967 год), в раздел «Стихи из записной книжки»^[1].

После смерти поэта А. И. Кондратович нашёл вёрстку этого стихотворения с другим окончанием:

Речь не о том, но всё же. Что же — всё же?

Не знаю. Только знаю, в дни войны

На жизнь и смерть у всех права равны.

Об этой находке отвергнутого автором варианта концовки он позже вспоминал так^[2]:

Я ахнул от изумления. Во-первых, я просто уже и не помнил, что у этого, ставшего хрестоматийным, стихотворения был другой конец: оно прочно отложилось в памяти в том, окончательном виде. А во-вторых, нельзя было не заметить, что это окончание в вёрстке, конечно же, ухудшало стихотворение, и как хорошо, что он убрал его в самый последний момент…^[3]

Эрзац-ответ в последних двух строках отвергнутой концовки А. И. Кондратович считает рассудочным и банальным^[4].

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они — кто старше, кто моложе —

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, —

Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…^[5]

В этом стихотворении, как и во многих других послевоенных произведениях А. Т. Твардовского, звучат мотивы вины перед погибшими на войне и ответственности перед ними за настоящее и будущее. Оно написано в форме лирической исповеди^[6]. Здесь вина — не объективное осознание своего проступка, а чувство неоплатного долга перед павшими^[7].

В лаконичном монологе настроение лирического героя колеблется: он пытается убедить себя, что в исторической несправедливости (он оказался в числе выживших, а кто-то нет) нет его вины, но чувства вины и душевной боли всё равно пробиваются. И в финале этот внутренний конфликт не разрешается, а углубляется. Многоточие указывает на продолжение внутреннего монолога, выходящее за пределы текста, многократное возвращение к этим мыслям. Твардовский писал^[7]:

Я жив, я пришёл с войны живой и здоровый. Но сколько я недосчитываюсь… сколько людей успели меня прочитать и, может быть, полюбить, а их нет в живых. Это была часть меня.

Литературовед А. В. Македонов, сравнив первоначальную концовку с итоговой, отметил, что троекратным повтором «всё же» Твардовский усилил эмоциональный накал и многозначность стихотворения, вложив в него «сознание вины всякого выжившего и чувство новой непреходящей связи со всеми живыми и мёртвыми, которых уравнял всенародный подвиг»^[8].

В. В. Дементьев о стихотворении^[2]:

В трудной недоговорённости последней строки, в трижды сказанном “всё же” таится, по―моему, то, что неуместно и даже кощунственно досказывать до конца. Природный душевный такт, присущий Твардовскому, обнаруживается здесь полно и очевидно.

Исследователи отмечают лаконизм стихотворения, скупость выразительных средств, и вместе с тем драматизм, напряжение лирической эмоции^[9].

Стихотворение написано пятистопным ямбом с пиррихиями. Первые две строки связаны парной рифмовкой, следующие четыре ― кольцевой (опоясывающей): схема aaBccB.