Памяти матери

Состав цикла Памяти матери:

• «Прощаемся мы с  матерями…»,
• «В  краю, куда их вывезли гуртом…»,
• «Как не спеша садовники орудуют…»,
• «Ты откуда эту песню…».

Цикл сочетает в себе лирическое и эпическое начала. С одной стороны, в его основе — переживание лирического героя, с другой — он раскрывает такие эпические темы, как судьба женщины, трагедия раскулачивания, вытеснение цивилизацией традиционного деревенского уклада^[4]. В поздней лирике, в частности в этом цикле, А. Т. Твардовский исследует общественные процессы на основе затронутых ими конкретных человеческих судеб^[3].

Все стихотворения цикла объединены мотивом памяти и образом матери^[7][8]. Развитие лирического сюжета цикла исследователь Т. А. Пономарёва описывает так:

Вехи жизни человека, понимание скоротечности жизненного пути, обрывающегося смертью матери в первом стихотворении сменяются рассказом о ссылке, самом трагическом событии в жизни матери поэта, данном через её воспоминания. Затем мысль автора вновь обращается к настоящему, к реальности смерти, картине похорон, чтобы вновь в четвёртом стихотворении через судьбу женщины-матери осознать приближение собственного последнего срока^[4].

Ещё одно описание движения сюжета цикла даёт М. В. Мелексетян: «…от воспоминаний и рассуждений о жизни матери к её смерти, и в последнем стихотворении — снова к жизни через память».

Первое и четвёртое стихотворения образуют композиционное кольцо и создают обобщённый образ матери. В двух центральных стихотворениях поэт переходит к конкретным событиям из жизни своей семьи — ссылку (во втором) и похороны матери (в третьем)^[4].

В образе матери исследователи отмечают цельность характера, терпение, смирение и стойкость, с которыми она переносит лишения и горе, трогательную привязанность к родному селу и пр.

Мотив насильственного, нежеланного переезда звучит в первой строке: «В краю, куда их вывезли гуртом». История конкретной семьи в стихотворении обретает обобщённое звучание: поэт говорит о трагедии раскулачивания, пережитой целым народом. Ссылка изображается здесь как пространство смерти (хотя в реальности семья поэта пережила её и вернулась). Воссозданные поэтом воспоминания матери предстают как переживания самого лирического героя, границы между голосами автора и героини размыты, словно в памяти сына звучит голос матери^[9]. Лишения семьи описаны лаконично: «Всего там было — холода и голода». Однако мечта матери — не о лучшей жизни в грядущем, а о возможности быть похороненной на кладбище родного села — сама по себе передаёт невыносимость существования на чужой, неприветливой земле^[4][8].

Образы родного края и чуждого севера противопоставлены. Место поселения раскулаченных изображено как замкнутое тёмное пространство («тайгою запертое») на краю света, в котором нет жизни («где ни села вблизи, не то что города»). Это пространство необжитое, забытое богом и людьми:

Так-сяк, не в ряд нарытая земля

Меж вековыми пнями да корягами…

Родная земля, напротив, предстаёт как мир «красы и благодати», обжитый, в котором крестьянский «дом и двор со всеми справами» гармонично соседствует с природным миром, чистым и светлым (взгорок, берёзы, большак и прочие черты пейзажа средней полосы России). Средоточием родного и чуждого мира в стихотворении становятся образы двух кладбищ. Местное кладбище в поселении ссыльных описывается как «немилое», неухоженное, голое («ни деревца, / Ни даже тебе прутика единого»), расположенное «сразу за бараками» как постоянное напоминание о смерти. Кладбище на малой родине — место успокоения и благодати: «взгорок тот в родимой стороне / С крестами под берёзами кудрявыми»^[4].

В предпоследней строфе возникает образ третьего кладбища, на котором мать много лет спустя была похоронена. С ним связан и образ ещё одного мира — современного города.

Теперь над ней берёзы, хоть не те,

Что снились за тайгою чужедальнею.

Досталось прописаться в тесноте

На вечную квартиру коммунальную.

Метафора кладбища как вечной коммунальной квартиры и упоминание о берёзах, которые «не те», усиливают переживание трагизма смерти матери. Уклад современного города как будто лишает сакрального статуса место последнего успокоения человека.

В финальной строфе масштаб повествования укрупняется. Мечта матери упокоиться на кладбище родного села не исполнилась. И поэт видит это как следствие разрушения коллективизацией и раскулачиванием традиционного крестьянского уклада и слитого с природой мира-дома^[4]:

И не в обиде. И не всё ль равно.

Какою метой вечность сверху мечена.

А тех берёз кудрявых — их давно

На свете нету. Сниться больше нечему.

Как и в ранней лирике Твардовского, в этом стихотворении образ матери неразрывно слит с образом малой родины. Однако после бесповоротной разлуки с ней это единство двух образов воспринимается иначе: из жизни лирического героя вместе с матерью уходит и дорогое его сердцу место, и годы детства и юности^[8]. Неслучайно, ещё только планируя написать цикл о матери, Твардовский описывал свой замысел так: «В сущности — это речь о себе, обо всём самом дорогом в этом мире — что от неё у меня»^[2].

Стихотворение написано разностопным (пятистопные нечётные строки, шестистопные чётные) ямбом, в лирике А. Т. Твардовского этот размер часто связан с темой смерти. Пиррихии делают классический размер менее строгим и упорядоченным, привнося интонацию размышления. Рифмовка перекрёстная, с чередованием мужских и дактилических окончаний^[4].