В тот день, когда окончилась война…

Первая редакция стихотворения стала XLI главой очерков «Родина и чужбина», опубликованных в 1947 году в 12 номере журнала «Знамя» (стр. 115—116). В первой редакции стихотворение состояло из 14 строф (последняя строка: «В который раз листву свою сменили») и существенно отличалось от окончательного варианта.

Стихотворение в окончательной редакции завершено в 1948 году. Впервые опубликовано 1949 году в «Книге лирики. 1934—1949» (стр. 344—347).

Если в первой редакции преобладала острая боль утраты, то в окончательной появился новый мотив — «даже смерти… неподсудной» взаимосвязи живых и павших^[1].

Дочери поэта вспоминали, что послевоенные стихотворения, такие как «Я убит подо Ржевом», «В тот день, когда окончилась война…» и «Та кровь, что пролита недаром…», трудно пробивались в печать, потому что размышление о смерти не соответствовало «казённому оптимизму», которого требовали от авторов издатели и чиновники^[2][3].

Лирический герой от лица выживших солдат, слыша залпы победы, прощается с товарищами, которые до этого дня не дожили. До этого момента у них была общая судьба — каждый, кто жив, чувствовал, что в любой момент может оказаться убитым. А значит, для живых павшие оставались близкими, как будто не совсем умершими^[4]. День Победы их навсегда разлучил:

И только здесь, в особый этот миг,

Исполненный величья и печали,

Мы отделялись навсегда от них:

Нас эти залпы с ними разлучали.

Внушала нам стволов ревущих сталь,

Что нам уже не числиться в потерях.

И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,

Заполненный товарищами берег.

И, чуя там сквозь толщу дней и лет,

Как нас уносят этих залпов волны,

Они рукой махнуть не смеют вслед,

Не смеют слова вымолвить. Безмолвны^[5].

В. Ю. Даренский называет эти строфы «поэтической формулой вечности Родины»^[6].

Однако герой не просто стремится сохранить память о павших. Он чувствует ответственность за свою жизнь, как будто он продолжает жить за них и смотреть на мир их глазами^[7]:

Смогли б ли мы, оставив их вдали,

Прожить без них в своем отдельном счастье,

Глазами их не видеть их земли

И слухом их не слышать мир отчасти?

Сквозной мотив послевоенной лирики А. Т. Твардовского, звучащий и в этом стихотворении, — чувство долга и перед живыми, и перед павшими^[8]. Одобрение или упрёк погибших на войне становится для героя главным мерилом нравственности и правды: он не сможет солгать, потому что будет слышать их немой укор. Дать голос безмолвным товарищам — тоже ответственность и долг поэта. И хотя герой не надеется быть услышанным, он всё же обращается к павшим «наравне с живыми», потому что чувствует нерасторжимую связь с ними. Они читали его стихи, а значит, часть его души осталась с ними.

В стихотворении звучит и мотив связи поколений. Герой надеется, что потомки сохранят память о трагедии войны^[3]:

Но вновь и вновь появится листва,

И наши дети вырастут и внуки,

А гром пальбы в любые торжества

Напомнит нам о той большой разлуке^[5].

Поэт философски осмысляет тему единения выживших с павшими. В этой связи исследователи отмечают следование А. Т. Твардовского пушкинской традиции, поскольку мотивы «праздника-тризны» и «неразрывности в жизни скорби и радости» восходят к лирике А. С. Пушкина^[7][9].

1968 год — несколько строф стихотворения вошло в хоровой цикл Р. К. Щедрина «Четыре хора на стихи А. Твардовского»^[10].