Четвёртая стена

Принятие прозрачности четвёртой стены — часть остановки недоверия, позволяющей зрителям воспринимать вымышленные события как реальные^[2]. Концепция часто приписывается философу, критику и драматургу Дени Дидро, который в 1758 году писал, что актёры и авторы должны «представлять себе огромную стену по переднему краю сцены, отделяющую вас от публики, и вести себя так, как будто занавес никогда не поднимался»^[5]. В 1987 году критик Винсент Кэнби описал четвёртую стену как «ту невидимую завесу, которая навсегда отделяет зрителей от сцены»^[6].

«Un grand mur» Дидро стал «четвёртой стеной» у Ли Ханта, который в 1807 году, говоря о мистере Бэннистере, писал:

• Ни один актёр не проникает в дух своей публики так, как в дух своего автора, ведь он сразу привлекает ваше внимание, делая вид, что не замечает вас; сцена кажется его собственной комнатой, а публика составляет четвёртую стену^[7].

В конце XIX века концепцию также называли «теорией четвёртой стены», возможно, по статье Генри Ирвинга в феврале 1879 года, где он объяснял сценический приём в постановке «Гамлета»:

• Никогда не следует забывать, что у сцены четыре стены, хотя четвёртая — только теоретическая, и я считаю, что во всех смыслах полезно, чтобы публика могла вообразить, если захочет, что на этой четвёртой стене висят картины, или что Гамлет рисует их в своём воображении. Какой бы взгляд ни был принят, результат в том, что внимание сосредотачивается на выразительном языке поэта, а не отвлекается на какой-либо механический приём^[8].

Первое известное употребление выражения «теория четвёртой стены» появилось позже в том же месяце в комментарии к этой статье в газете Glasgow Evening Post^[9].

Четвёртая стена не была признанной концепцией в большей части ранней истории драмы. Классические пьесы от Древней Греции до эпохи Возрождения часто включали прямые обращения к публике, такие как и монологи.

Четвёртая стена стала устоявшейся условностью с развитием современного реалистического театра, что привело к тому, что некоторые художники стали намеренно акцентировать на ней внимание для драматического или комического эффекта, когда граница «разрушается» — актёр или персонаж обращается напрямую к зрителям^[1][10]. Разрушение четвёртой стены особенно часто встречается в пантомиме и детском театре, где, например, персонаж может просить детей о помощи, как когда Питер Пэн обращается к публике с просьбой аплодировать, чтобы оживить умирающую Динь-Динь («Если вы верите в фей, хлопайте в ладоши!»).

Одним из первых зафиксированных случаев разрушения четвёртой стены в серьёзном кино считается немой фильм Мэри Маклейн 1918 года «Men Who Have Made Love to Me», где загадочная писательница, играющая саму себя, прерывает действие на экране, чтобы обратиться напрямую к зрителям^[11].

Оливер Харди часто разрушал четвёртую стену в фильмах с Стэном Лорелом, когда он смотрел прямо в камеру, чтобы вызвать сочувствие у зрителей. Граучо Маркс говорил напрямую к публике в фильмах «Animal Crackers» (1930) и «Horse Feathers» (1932), во втором советуя зрителям «выйти в фойе» во время фортепианного номера Чико Маркса. Комедии Мела Брукса, Монти Пайтона и Цукера, Абрахамса и Цукера часто разрушали четвёртую стену, так что, по выражению The A.V. Club, «эта стена настолько хрупка и так часто разбивается, что её как будто и не существует»^[12].

Вуди Аллен неоднократно разрушал четвёртую стену в фильме «Энни Холл» (1977), объясняя: «потому что я чувствовал, что многие в зале испытывают те же чувства и проблемы. Я хотел поговорить с ними напрямую и обратиться к ним»^[13]. В его фильме 1985 года «Пурпурная роза Каира» разрушение четвёртой стены становится центральным элементом сюжета^[14].

Джерри Льюис писал в своей книге 1971 года «The Total Filmmaker»: «Некоторые кинематографисты считают, что актёр никогда не должен смотреть прямо в камеру. Они утверждают, что это вызывает у зрителя дискомфорт и нарушает повествование. Я считаю это чепухой и обычно прошу своих актёров хотя бы раз за фильм посмотреть прямо в камеру, если это оправдано»^[15]. Мартин и Льюис смотрят прямо на зрителей в фильме «You're Never Too Young» (1955), а Льюис и его партнёрша Стелла Стивенс несколько раз смотрят в камеру в «The Nutty Professor» (1963), а персонаж Льюиса ведёт пантомимический диалог с публикой в «The Disorderly Orderly» (1964). Финальная сцена фильма «The Patsy» (1964) знаменита тем, что раскрывает зрителям саму природу фильма и Льюиса как актёра и режиссёра^[16].

Одним из самых неожиданных драматических примеров является финал фильма Джона Шлезингера «Воскресенье, проклятое воскресенье» (1971), когда главный герой, которого играет Питер Финч, напрямую обращается к зрителям^[17], хотя до этого в фильме не было никаких намёков на подобный приём.

Фильм 2022 года «Доводы рассудка» подвергся критике за современную трактовку классического романа Джейн Остин 1817 года, где главная героиня Энн Эллиот (в исполнении Дакота Джонсон) постоянно разрушает четвёртую стену, взаимодействуя со зрителями^[18].

На некоторых театральных показах научно-фантастического эпика Фрэнсиса Форда Копполы «Мегаполис» (2024), включая закрытые показы для индустрии и мировую премьеру на Каннском кинофестивале 2024 года, на сцену перед экраном выходил человек и обращался к главному герою Цезарю, который, казалось бы, разрушал четвёртую стену, отвечая ему в реальном времени^[19].

На телевидении разрушение четвёртой стены встречается на протяжении всей истории этого медиа.

Разрушение четвёртой стены часто используется в комедии, его регулярно применяют Багз Банни и другие персонажи «Looney Tunes» и последующих анимационных шоу^[20], а также в живых скетчах 1960-х «Летающий цирк Монти Пайтона», что труппа перенесла и в свои полнометражные фильмы. В анимации это обычно проявляется в том, что персонажи делают вид, будто их играют настоящие актёры, а не признают свою природу как нарисованных героев. Джордж Бёрнс регулярно разрушал четвёртую стену в шоу «The George Burns and Gracie Allen Show» (1950)^[21].

Ещё один приём разрушения четвёртой стены часто встречается в мокьюментари-ситкомах, например, в «Офисе». Такие шоу высмеивают жанр документалистики, усиливая сатирический тон. Персонажи «Офиса» напрямую обращаются к зрителям в интервью, где их отделяют от остальных, чтобы они могли поделиться своими мыслями. Человек за камерой, интервьюер, также упоминается, когда герои смотрят и говорят прямо в камеру, но с ним общаются только косвенно, он остаётся невидимым. Эта техника, особенно в сложных жанрах, усиливает комический эффект и доказывает, что камера — не пассивный наблюдатель^[22].

Другой способ разрушения четвёртой стены — через центрального рассказчика, который участвует в событиях, но иногда обращается к зрителям. Например, Фрэнсис Уркхарт в британском сериале «Карточный домик», «To Play the King» и «The Final Cut» несколько раз за серию комментирует свои действия для зрителей^[23]. Такой же приём, хотя и реже, используется в американской версии «Карточного домика» главным героем Фрэнком Андервудом^[24].

В сериале Netflix «33 несчастья», основанном на книгах Дэниела Хэндлера, используется нарратор Лемони Сникет (в исполнении Патрика Уорбёртона), который часто разрушает четвёртую стену, объясняя различные литературные игры слов, как и в оригинальных книгах^[25]. Главная героиня «Дрянь» также часто использует этот приём для экспозиции, внутренних монологов и комментариев к происходящему.

В каждом эпизоде ситкома «Спасённый звонком» четвёртая стена разрушается во вступлении персонажем Заком Моррисом. В большинстве серий есть и другие подобные моменты. Аналогично, в «Принц из Беверли-Хиллз», «Кларисса всё объяснит» и «Малкольм в центре внимания» герои используют разрушение четвёртой стены для завязки сюжета или комментариев к ситуации^[26]. В сериале Showtime «Бесстыжие» главный герой в начале каждого эпизода намеренно критикует и угрожает зрителям, чтобы подчеркнуть аморальность персонажей и сюжетов, возможно, с целью оттолкнуть наивных зрителей и сохранить эксклюзивность шоу, что только увеличивает его популярность.

Кроме того, разрушение четвёртой стены может использоваться для , чтобы привлечь внимание к определённой внутримировой проблеме или вызвать размышления о ней. Пример — первая серия финального сезона «Атаки титанов», где новый персонаж Фалько Грайс начинает галлюцинировать о событиях прошлых сезонов. Этот приём использует самореференцию, чтобы вызвать у зрителя осознание медиа и обозначить смену перспективы с эльдийской на марлейскую сторону, и может применяться в любых медиа^[27].

Иногда разрушение четвёртой стены на телевидении происходит непреднамеренно. В серии «Доктор Кто» «The Caves of Androzani» персонаж Моргус смотрит прямо в камеру, размышляя вслух. Это произошло из-за того, что актёр Джон Нормингтон неправильно понял режиссёрское указание^[28], но режиссёр Грэм Харпер решил не переснимать сцену, посчитав, что это усиливает драматизм^[29].

Интерактивные персонажи детских шоу также часто разрушают четвёртую стену, чтобы «помочь» зрителям в ходе эпизода.

Благодаря своей интерактивной природе почти все видеоигры разрушают четвёртую стену, обращаясь к игроку с просьбой о взаимодействии или выводя элементы интерфейса (например, подсказки по управлению), адресованные игроку, а не персонажу. Нарративные способы разрушения четвёртой стены включают поворот персонажа к игроку/экрану, наличие самосознающего героя, осознающего, что он в игре, или появление секретного контента вне основной истории, который расширяет игровой мир (например, через фальшивые документы) или даёт «закулисную» информацию. Такие случаи обычно создают метафикциональный нарратив, когда персонажи осознают, что находятся в видеоигре^[30].

Например, в игре «Doki Doki Literature Club!» персонаж Моника осознаёт, что она часть видеоигры, и в финале напрямую общается с игроком. Чтобы продолжить сюжет, игрок должен удалить файл monika.chr (то есть совершить действие вне игры, через файловую систему компьютера)^[31]. Сюжет игры «OneShot» строится вокруг того, что её вселенная — симуляция на компьютере игрока, и некоторые персонажи это осознают и иногда напрямую общаются с игроком^[32]. В других метафикционных играх сюжет может нарушать ожидания игрока относительно поведения игры, заставляя его сомневаться в исправности системы, что усиливает погружение^[30].

Однако, поскольку видеоигры по своей природе гораздо более интерактивны, чем традиционные фильмы и литература, определить, что именно является разрушением четвёртой стены в играх, бывает сложно.^[33] Стивен Конуэй в Gamasutra отмечает, что во многих случаях в играх речь идёт скорее о «перемещении» четвёртой стены или расширении «волшебного круга» (игрового мира) так, чтобы он включал игрока^[33]. Это отличается от традиционного разрушения четвёртой стены, которое нарушает иллюзию или остановку недоверия, напрямую обращаясь к зрителю.^[33] Конуэй утверждает, что расширение волшебного круга в играх, напротив, способствует более глубокому погружению игрока, а не выводит его из вымышленного мира, как это обычно бывает при разрушении четвёртой стены. Пример такого расширения — игра «Evidence: The Last Ritual», где игрок получает электронные письма на свой реальный адрес и должен посещать внешние сайты для решения головоломок. Другие игры могут расширять волшебный круг до аппаратного обеспечения: например, в «X-Men» для Mega Drive/Genesis игроку нужно перезагрузить консоль, чтобы сбросить виртуальную комнату опасностей, а в «Metal Gear Solid» игроку предлагают положить контроллер DualShock себе на шею, чтобы имитировать массаж в игре.^[33]

Другие примеры: в играх о Сонике при бездействии персонаж смотрит на игрока и нетерпеливо постукивает ногой; в Super Paper Mario персонажа называют «великим существом» (the great being), а в одном из уровней «Max Payne» главный герой осознаёт, что он в игре, и комментирует происходящее на экране.^[33] В «Eternal Darkness» с индикатором рассудка игра имитирует сбои компьютера, включая «синий экран смерти».^[33] «The Stanley Parable» — известный пример, где рассказчик постоянно пытается убедить игрока, даже умоляет выключить игру.^[34].

В литературе разрушение четвёртой стены — это металепсис (нарушение уровней повествования), часто используемый в метафикции. Метафикция возникает, когда персонаж осознаёт, что он вымышленный^[35]. Использование четвёртой стены в литературе прослеживается ещё в «Кентерберийские рассказы» и «Дон Кихот». Поздний пример — «Нортенгерское аббатство»^[36].

Популярность этот приём приобрёл в начале XX века в постмодернистской литературе^[37]. Такие авторы, как Вирджиния Вулф («К маяку») и Курт Воннегут («Завтрак для чемпионов»), использовали метафикцию, чтобы поставить под сомнение общепринятые знания и источники культуры^[38]. В литературе метафикция или разрушение четвёртой стены отличается от театра тем, что опыт не коллективный, а индивидуальный для читателя, и формирует самосознание в отношениях персонажа и читателя, способствуя доверию и расширению мышления. Это не всегда связано с признанием вымышленности персонажа^[39]. Разрушение четвёртой стены в литературе не всегда является метафикцией.

Современные примеры разрушения четвёртой стены — цикл Ады Палмер «Terra Ignota»^[40], и роман Уильяма Голдмана «Принцесса-невеста»^[41].