Татищевские известия

Татищев имел репутацию непревзойдённого знатока «российских древностей». Он утверждал, что его главный метод писания истории заключался лишь в копировании текстов имеющихся у него летописей и организации этих выписок в хронологической последовательности. По словам Татищева, в его труде не было ни одного слова, которое отсутствовало бы в источниках. «История Российская» производила подобное впечатление, будучи построенной в качестве имитации летописи, а в первой редакции составленная на языке, который подражал летописному. Татищев умер в 1750 году; его труд долгое время оставался в рукописи; публикация, начатая Г. Ф. Миллером в 1767 году, оказалась растянута на годы, а последняя часть была случайно обнаружена М. П. Погодиным только в 1848 году^[8].

Вначале татищевские известия могли представляться просто очень редкими и имелась надежда, что подобные летописи будут найдены в будущем, но с течением времени становилось всё более понятно, что эти сведения являются совершенно уникальными^[9], хотя некоторые источники, подтверждающие часть этих известий, всё же были обнаружены^[10]. Современники, за некоторыми исключениями не обладавшие нужной квалификацией, с доверием отнеслись к труду Татищева, однако и по мере развития научных приёмов работы с источниками доверие к текстам Татищева только возрастало^[11].

Сомнительное восприятие труда получило распространение во времена Н. М. Карамзина, который иронично отзывался об уникальных известиях Татищева и первым прямо обвинил Татищева в подлогах. Слова Карамзина повторяли многие известные историки (например, Устрялов Н. Г.), при этом «часто даже не потрудившись заглянуть в труд Татищева»^[10][11].

Тем не менее, в 1839 году А. Ф. Федотов, в 1840 П. Г. Бутков и в 1843 Н. А. Иванов выступали в поддержку Татищева^[10]. Бутков отмечал, что Н. М. Карамзин

В 1855 году известный историк С. М. Соловьёв, исследовав труд Татищева, пришёл к выводу, что «скептическая школа» «глумилась над Иоакимом, глумилась и над Татищевым», но теперь «наука возмужала... и наступило время отдать должное знаменитому труженику»^[10].

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона характеризует состояние вопроса на рубеже XIX и XX веков следующим образом:

В XX веке сторонниками достоверности татищевских известий были А. А. Шахматов, М. Н. Тихомиров и особенно Б. А. Рыбаков.

В 1970-е годы Рыбаков посвятил этой теме татищевских известий несколько статей и обширную монографию «Русские летописцы и автор „Слова о полку Игореве“» (1972)^[13]. Он пришёл к выводу, что Татищев был добросовестным копиистом, и на основе его «Истории Российской» возможно проводить надёжные реконструкции утраченных уникальных летописей^[14]. В частности, Рыбаков сделал вывод, что татищевские известия не подчиняются интуи­тивно ожидаемому порядку распределения в тексте «Истории Российской», поэтому могут происходить только из действительно имевшейся у Татищева летописи^[15]. На основе общности «тенденции» татищевских известий, устанавливаемой из собственных представлений Рыбакова, он возводил их к реконструируемым «Раскольничьей» (преимущественно) и «Голицынской ле­тописям», которые отразили другую предполагаемую им «Киевскую великокняжескую летопись» Изяслава Мстиславича, или «летопись Мстиславова племени», автором которой исследователь считал киевского боярина Петра Бориславича^[16]. В работе «Русские летописцы…» Рыбаков предпринял специальное исследование татищевских «портретов», словесных опи­саний внешности князей XII века, не имеющих соответствий в других летописях. Как и подавляющее боль­шинство других уникальных татищевских известий, эти описания он связал с «Рас­кольничьей летописью». Исследователь распределил относящиеся к «портретам» характеристики князей на группы «поло­жительных» и «отрицательных» и пришёл к выводу, что оценки автора текстов в целом совпадают с симпатиями и антипатиями реконструируемой им «летописи Мстиславова племени». Автором портретов он назвал того же Петра Бориславича, в интерпретации Рыбакова гениального летописца, соперника Нестора^[17].

Скептические гипотезы относительно большинства татищевских известий выдвигали М. С. Грушевский, А. Е. Пресняков, С. Л. Пештич, которому принадлежит детальное исследование рукописи первой редакции труда Татищева, написанной «древним наречием», Я. С. Лурье^[18]. С. Л. Пештич предпринял попытку свести исследование из­вестий «Истории» и изучение летописей Татищева, которая почти единогласно была признана неудачной^[9].

В 2004 году историк А. В. Журавель впервые проанализировал хронологический аспект «Истории Российской», и пришёл к выводу, что

В 2005 году украинский историк А. П. Толочко издал монографию^[20][21], в которой опровергает достоверность всех татищевских известий и утверждает, что ссылки на источники у Татищева последовательно мистифицированы^[20]. По мнению Толочко, летописи, использованные Татищевым, находятся в известных и хорошо изученных собраниях. Они были известны исследователям и многие из них привлекались, в том числе и при издании «Полного собрания русских летописей». Согласно Толочко, историки могли установить практически все рукописи, использованные Татищевым, ещё в эпоху Соловьёва^[9].

Однако уже в 2006 году Журавель А. В. «вскрыл суть мистификаторских уловок и подлогов Толочко» и на конкретных фактах доказал, «что у Татищева действительно были те уникальные источники, о которых он говорит»^[22][10]. Отвергли мнение А. П. Толочко также Азбелев С. Н. и М. Б. Свердлов^[23][24].

Скептики (Пештич, Лурье, Толочко)^[25] не обвиняют Татищева в научной недобросовестности и неизменно подчёркивают, что во времена Татищева не было современных понятий о научной этике и жёстких правил оформления исторического исследования. Татищевские известия, вне зависимости от отношения к ним, представляют собой вовсе не сознательную мистификацию читателя, а скорее отражают выдающуюся самостоятельную исследовательскую, отнюдь не бесхитростную «летописную» деятельность историка. Дополнительные известия — это, как правило, отсутствующие в источниках логические звенья, реконструированные автором, иллюстрации его политических и просветительских концепций. Дискуссия вокруг татищевских известий продолжается, хотя, в целом, версия их историчности на современном этапе поставлена под сомнение^[26].

Татищев сообщал, что его свойственник Мелхиседек Борщов, архимандрит Бизюкова монастыря, передал ему три тетради с копией фрагмента из древнего, как писал Татищев, летописного свода: «письмо новое, но худое, склад старой, смешенной с новым»^[4].

Татищев утверждал, что его внимание привлекли отличия текста от «Нестора» («Повести временных лет»): повествование о генеалогии первых русских князей, новгородском старейшине Гостомысле, иные версии происхождения Рюрика, Олега, Ольги и др. Татищев приводит слова из этого источника: «О князьях русских старобытных Нестор монах не добре сведем бе, что ся деяло у нас славян во Новеграде, а святитель Иоаким добре сведомый, написа…», но отмечает, что в эту летопись «нечто баснословное по тогдашнему обычаю внесено». В дальнейшем Татищев излагает историю Руси в целом «по Нестору», однако неоднократно ссылается на Иоакимовскую летопись, в ряде случаев утверждая, что её сведения «полнее», «порядочнее», и уточняя данные («Повести временных лет») «по сказанию Иоакимову»^[4].

Споры о достоверности тетрадей начались ещё со времён Татищева^[7][4]. В литературе вслед за Татищевым встречается мнение о принадлежности Иоакимовской летописи новгородскому епископу Иоакиму. Ряд учёных подвергают авторство новгородского епископа сомнению, но относят летопись к числу важных исторических источников^[3] (П. А. Лавровский, Макарий (Булгаков), В. Л. Янин, С. Н. Азбелев^[3] Б. А. Рыбаков и др.). Ряд других исследователей с начала XIX века считают летопись памятником XVII или XVIII веков и рассматривают её уникальные сведения как недостоверные^[3] (Евгений (Болховитинов)^[3], И. А. Линниченко, В. И. Григорович^[4] и др.). Некоторые учёные считают Иоакимовскую летопись фальсификацией самого Татищева (Н. М. Карамзин, называвший её «шуткой» Татищева, Е. Е. Голубинский^[4], А. П. Толочко^[3]). Большинство исследователей считает Иоакимовскую летопись компиляцией местного историка конца XVII века, составленной в период возрождения новгородского летописания при патриархе Иоакиме^[7] (С. К. Шамбинаго^[4] и др.).

Остаётся популярной версия Иоакимовской летописи о крещении Новгорода «огнём и мечом». О крещении Новгорода «Повесть временных лет» не сообщает. Другие ранние русские летописи также не сообщают подробностей об этом крещении. Летописные своды XV века упоминают Иоакима Корсунянина в качестве первого епископа, поставленного Владимиром^[7]. Большинство сведений о крещении Новгорода получены из Иоакимовской летописи и Никоновской летописи XVI века; достоверность сведений последней также ставится под сомнение^[27][28][7]; по мнению ряда учёных, сведения этих летописей подтверждаются некоторыми археологическими данными^[7].

Татищевские известия дают собственную версию истории ряда легендарных, известных по поздним источникам персонажей Новгорода IX века.

Татищев со ссылкой на Иоакимовскую летопись и, возможно, используя какие-то несохранившиеся источники (хотя, вероятно, далеко не ранние), рассказывает о женитьбе Рюрика на Ефанде, дочери новгородского посадника Гостомысла, инициатора приглашения Рюрика. Гостомысл и Ефанда неизвестны ранним источникам^[29].

А. П. Толочко отметил, что договоре Руси с греками 944 года среди прочих лиц, которых представляли послы при заключении договора, упомянута некая жена Улеба по имени Сфандра (Сфанда). Это имя, предположительно, восходит к древнескандинавской основе Svan (лебедь). В тексте договора во Львовской летописи, которой пользовался Татищев, это имя передано в форме «Ефанда». По мнению Толочко, именно это чтение и стало основой для возникновения имени Рюриковой жены^[20].

Имя Гостомысла как первого новгородского старейшины появляется в XV веке в перечнях «А се посадници новгородьстии» из Комиссионного списка Новгородской первой, Ермолинской и Новгородской четвёртой летописей, а также в ряде более поздних источников.

Сам Татищев и другой историк XVIII века М. М. Щербатов склонялись к признанию достоверности рассказа Иоакимовской летописи о Гостомысле.

По мнению Е. А. Мельниковой, переработкой летописного текста является некоторая часть неизвестных источников, использованных Татищевым, где появляется Ефанда. Целью этой переработки, согласно Мельниковой, было обоснование права иноэтничной правящей династии на власть, для чего подходила легенда о браке Рюрика с Ефандой, дочерью новгородского посадника Гостомысла^[29].