Советология

Существенной и важной особенностью советологии являлось отсутствие открытой и достоверной как эмпирической, так и обобщённой информации — об обществе, экономике и народном хозяйстве, об устройстве и функционировании государственной и политической системы СССР. Внутри- и внешнеинформационную государственную политику СССР характеризовало наличие централизованной системной цензуры, секретности и целенаправленной дезинформации.

Большинство решений правящих страной аппарата ЦК КПСС и Правительства СССР имели гриф «секретно» (или «совершенно секретно»), статистическая информация таких государственных органов как Госплан, ЦСУ и других ведомств имели, как минимум, гриф «для служебного пользования». Текущие архивные фонды оставались закрытыми как для зарубежных исследователей, так и для большинства отечественных учёных.

Поэтому в советологии основными каналами получения информации являлись журналистика (открытые печатные издания) и разведка, а в научном анализе информации важное значение имели вторичный анализ данных, метод «включённого наблюдения», метод экспертных оценок и др. Аналогичный же подход применяется и к изучению других стран с закрытыми или тоталитарными режимами (КНР и КНДР). Важное значение для советологии имел также так называемый «смоленский архив», попавший в США после Второй мировой войны.

Закрытость процесса принятия важнейших политических решений в эпоху холодной войны высшим руководством страны привела к возникновению ещё одного направления исследований, являющегося частным ответвлением советологии — кремлинологии (то есть исследования сути, побуждений, принципов и методов принятия решений советской партийной и государственной верхушкой). Иногда понятия советология и кремлинология употребляются в качестве синонимов.

Специфическая нерыночная экономика в СССР, распространение в мире социализма советского типа дали импульс появлению нового раздела экономической теории, часто называемого экономической советологией и подразумевавшего активное изучение (особенно в США) советской экономики в период между окончанием Второй мировой войны и распадом СССР. В этих новых разделах экономической теории при рассмотрении новых объектов исследования использовались многие идеи экономического мейнстрима. Вместе с тем обнаружились многочисленные явления, ранее не изучавшиеся экономической теорией мейнстрима. Их анализ содействовал развитию самой экономической теории мейнстрима^[1].

Становление и развитие западной советологии имело несколько этапов, в ходе которых соперничали две школы: американская и британская. Первая в силу стратегической значимости данного направления исследований для США, вскоре заняла лидирующую позицию.

Зачаточным периодом развития данного направления исследований стали 1917—1930-е гг., когда в связи с Октябрьской революцией интерес к России в западных странах резко возрос. До этого времени интерес вызывала, главным образом, история России, и лишь в связи с лингвистическими и филологическими, литературоведческими исследованиями. При этом, историей России в США практически не интересовались.

С началом эмиграции и высылки русской интеллигенции из формировавшегося СССР, именно русские эмигранты первое время были основными проводниками информации о России для западных исследователей. Однако практически сразу после Октябрьской революции, в самом начале 1920-х гг., в США начался активный сбор документов и литературы по истории России, был создан Гуверовский интитут войны, революции и мира. Американцы начали активно заниматься изучением истории России, а уже ближе к 1930-м гг. и истории Советской России. Первоначально их основным конкурентом на этом поприще была Великобритания, которая, однако, имела к России в большей степени академический интерес. Для США же формировавшийся СССР представлял не только историко-академический, но и стратегический интерес как режим, принципиально противостоящий капитализму. Поэтому американские исследования России были гораздо больше ориентированы на современные события и события недавнего прошлого.

В 1920-е годы среди исследователей не было единой позиции в оценке нового государства, образовавшегося на месте Российской Империи. Замешательство вызывала в том числе политика НЭПа, которая резко расходилась с новой идеологией страны. Кроме того, попытки изучения современных событий были затруднены острым недостатком документов и сведений. Основными источниками информации были свидетельства эмигрантов и материалы официальной советской прессы.

Уже на первом этапе американское россиеведение было серьёзно политизировано, что ещё больше снижало объективность оценки событий в стране, возможность которой и так была затруднена ввиду недостатка данных. Это привело к тому, что в 1930-е годы в западной советологии преобладала положительная оценка СССР, порой доходившая до крайности, так как западные исследователи использовали советскую прессу как один из главных источников. В то же время, автор классической работы «Русская революция» Уильям Чемберлин, который жил в СССР в 1922—1934 гг. занимал абсолютно противоположную мейнстриму позицию, так как воочию наблюдал те процессы, которые происходили в Советском Союзе.

Кроме того, в этот период большой вклад в развитие данного направления исследований на Западе внесли сами русские иммигранты-экономисты, социологи и историки, которые активно изучали трансформацию советского общества и государства. М. Карпович в 1930 году отмечал: «Книги, создаваемые вне России, часто пишутся в атмосфере лютой ненавистью к нынешнему русскому режиму». Многие советологи переходили на работу в госучреждения. Мерл Фейнсод в 1936 году был членом президентской комиссии по административному управлению^[3].

Наконец, американские исследования вплоть до второй половины 1940-х гг. практически не получали финансирования. До начала полноценного противостояния, Холодной войны, поэтому главным источником средств становились личные состояния отдельных увлечённых людей. Ситуация изменилась только с окончанием Второй мировой войны, когда в Америке была осознана вся мощь нового идеологического противника. С этого момента дальнейшая история советологии связана, главным образом, с американскими исследованиям.

Во второй половине 1940-х — 1960-х гг. советология переживала своё полноценное становление, центром которого были США. Проблемы финансирования уже не стояло, так как теперь эта область исследований была для государства приоритетной. При этом, исследователи столкнулись с серьёзной сложностью: изучение СССР должно быть междисциплинарным, включающим не только историю, но и экономику, социологию, политологию и даже географию. Кроме того, трудно было сохранять академическую непредвзятость, так как это были исследования, во-первых, современных событий, а во-вторых, в капиталистических США многие исследователи выполняли правительственный заказ на исследования, при этом сами являясь ярыми антикоммунистами. Такая политизация поставила под вопрос саму научность советологии.

Именно на этом этапе сформировался первый комплексный теоретический подход к изучению СССР — тоталитарная теория. Согласно ей, исследователи признавали безусловно тоталитарный характер советского государства, тоталитарность самого способа его создания и функционирования в целом. В рамках этой теории также подчёркивалось, что данный режим не имел реальной широкой поддержки в народе, даже в момент его установления (то есть революции 1917 г.), а кроме того, его можно было безоговорочно сравнивать с фашизмом Муссолини и нацистским режимом в Германии. Данная концепция отражала степень политизированности советологии в США в указанный период и, одновременно с этим, лишала советологов возможности осуществлять действительно объективный анализ советского государства^[4].

Следующий виток развития советологии был связан с появлением новой школы ревизионистов, которые стали противовесом сторонников тоталитарной теории. Новая концепция начала завоёвывать популярность в американских академических кругах, начиная со второй половины 1960-х гг., что было вызвано как политическими событиями в самих США, так и «оттепелью» в СССР. Ревизионисты обратились от политической жизни к изучению советского общества и экономики СССР. При этом сильнейшее влияние на американских советологов оказал историк из Великобритании Э. Х. Карр, который был сторонником подчёркнуто беспристрастной оценки исторических событий, за что даже подвергался порицанию и обвинениям в сталинизме и троцкизме.

Ревизионисты гораздо больше внимания уделяли социальному аспекту в исследованиях Советского Союза. Кроме того, они всерьёз занялись изучением периода НЭПа как реакции на кризис политики военного коммунизма, а также заинтересовались фигурой Ленина, которая привлекала меньше внимания в среде «тоталитаристов». Новый подход в полной мере проявился в книге Э. Карра «История Советской России», где автор пересмотрел традиционный для советологов того времени взгляд на Октябрьскую революцию, заявив, что она стала всё же актом воли широких масс населения, а не переворотом, организованным ограниченной группой лиц, подчеркнул созидательную роль В. И. Ленина, указал на неплодотворность сравнений советского режима с фашистским или нацистским, а также говорил о неадекватности тоталитаристской идеи реальному положению дел в СССР, называя классическую теорию тоталитарного режима лишь «идеальным типом».

Ревизионисты обратились и к исследованиям советского крестьянства, жизни которого не придавалось должного значения ранее. Так, один из зачинателей ревизионистской традиции, М. Левин, анализировал отношения между крестьянством и советской властью, указывая, что одной из причин насилия над крестьянами было тяготение последних к старым традициям общинного земледелия, их относительная инертность. Кроме того, он стремился опровергнуть господствовавшее в тот период мнение об идейной монолитности советской элиты и общества^[4].

Если в конце 1960-х были заложены лишь предпосылки, хотя и весьма весомые, то в 1970-х — 1980-х гг. ревизионистская школа стала доминирующей в советологии. Благодаря ревизионистским исследованиям, зарубежные советологи стали оперировать такими понятиями, как «разлагающая бюрократия», «социальная мобильность», особый советский подход к «модернизации»^[5]. В связи с внутриполитическими изменениями в СССР со смертью Брежнева и приходом Горбачёва, советологи всё больше склонялись к тому, что единую линию развития тоталитарного режима, начиная от Ленина к Сталину и далее, провести невозможно. Политическая и социальная история Советского Союза оказалась противоречивой, намного более сложной, чем представляли себе «тоталитаристы». Новые исследователи были убеждены, что НЭП был не просто временным ослаблением хватки тоталитарной машины, но реальной возможностью альтернативного развития государства, а в качестве альтернативы сталинизму некоторые исследователи предлагали рассматривать троцкизм, а также идеи Бухарина.

Кроме того, последовательно пересматривая тоталитаристскую концепцию, ревизионисты делали акцент на том, что приход к власти именно Сталина не был предопределён партийной номенклатурой, а стал возможен благодаря его личностным качествам вкупе с объективными историческими условиями. Более того, многие представители этой школы полагали, что советская элита в своей массе вовсе не была монолитной, внутри неё не существовало никакого «тоталитарного консенсуса», и действия Сталина признавались далеко не всеми.

По словам П. Кенеза: «Историческая наука на Западе и в Советском Союзе едва ли влияла одна на другую». С приходом М. С. Горбачёва к власти для западных советологов постепенно начали открываться архивы с огромным количеством ранее засекреченной информации. Данные о реальном числе жертв сталинского террора, об иных процессах, происходивших под грифом «секретно» сделали многие прежние заявления ревизионистов нерелевантными и одновременно с этим способствовали второму подъёму тоталитаристов, к которым в тот период относились Збигнев Бжезинский, Р. Пайпс, М. Малиа и др., в том числе представители «старой гвардии».

Радикальная трансформация, вместе с глубоким кризисом самого направления, произошла после распада СССР. С одной стороны, это означало деполитизацию советологии, её превращение в историческую дисциплину^[6]. Но с другой, анализу был подвергнут весь путь развития данного направления, оценке подвергались реальные результаты исследований, что ставило под сомнение успешность разработок в этой области в целом, ведь советологам не удалось предсказать распад СССР^[4]. После 1985 года многие из её приверженцев на Западе стали говорить не столько о временном кризисе советологического направления, сколько о его крахе^[7]. В ноябре 1989 года часть американских преподавателей-советологов, из числа «новых левых», объединились а профессиональную группу «Левая альтернатива в советологии». Её представители дистанцировались от адептов классической (консервативной и либеральной) советологии^[8]. В группу «Левая альтернатива» входили Джон Бушнелл (Северо-западный университет), Вильям Чейз (Питтсбургский университет), Катерина Кларк (Йельский университет), Роберт Эделман (Калифорнийский университет, Сан-Диего), Бен Эклофф (Индианский университет), Барбара Энгел (Колорадский университет), Стефен Франк (Бостонский университет), Дэвид Голдфранк (Джорджтаунский университет), Венди Голдман (Университет Карнеги Меллона), Марк фон Хаген (Колумбийский университет), Стефан Коткин (Принстонский университет), Кэрол Леонард (Университет штата Нью-Йорк,Питтсбург), Роберта Маннинг (Бостонский колледж), Тимоти Минстер (Темплский университет), Дональд Дж. Рейли (Университет Северной Каролины), Хенк Рейхман (Университет штата Калифорния,Хэйуорд), Дэвид Ширер (Делаварский университет), Люис Сигелбаум (Университет штата Мичиган), Рональд Григор Суни (Мичиганский университет), Изабел Тирадо (Вильям Паттерсон колледж), Роберт Ферстон (Университет Майами), Эндрю Вернер (Иллинойский университет). С более подробной информацией о группе «Левая альтернатива» можно ознакомиться по творчеству Венди Голдмана (Wendy Goldman, Carnegie Mellon University) и Рональда Суни (Ron Suny, University of Michigan).

Данное событие вызвало ожесточённую дискуссию в академической среде, так как одни учёные считали, что с крахом Советского Союза должно закономерно исчезнуть и само направление исследований, другие же полагали, что теперь советология должна была стать областью сугубо исторических исканий^[9]. Несмотря на пессимизм ряда учёных, советология в 1990-х — начале 2000-х гг. продолжала вполне успешно существовать, а зарубежное сообщество экспертов-советологов продолжало изрядно эксплуатировать «исторический образ Советской России». Этот образ, по справедливому мнению историков-специалистов, ничего общего не имеет с данными новейшей историографии по истории СССР^[10].

Открытие огромного объёма архивной информации сподвигло американских, английских, ирландских советологов заняться более детальным изучением советской истории, в особенности наиболее спорного и ранее засекреченного её этапа — эпохи сталинизма. При этом, в условиях расширения источниковой базы, а также в рамках общего тренда в историографии, исследователи стали больше внимания уделять конкретным событиям в конкретных регионах СССР. В это же время в исследованиях советской эпохи стал активно применяться и дискурс-анализ^[11].

Одним из направлений советологии является лингвистическая советология, которая появилась как отражение общей тенденции к «лингвистическому повороту» в историографии XX века. В рамках данной дисциплины особое внимание советологи уделяют дискурсу публичных политиков, языковым особенностям различных групп внутри советского общества. Особый интерес к языку в Советском Союзе был обусловлен тем, что западные исследователи отчётливо видели раскол между старым, русским языком и новым, «советским». Кроме того, и внутри этого языка учёные выделяли различные «диалекты».

Одним из объектов исследований в рамках данного направления стал язык советской публичной власти, который получал названия «бюрократического» или «тоталитарного». Он изобиловал неологизмами, а использование этого языка представлялось способом выражения лояльности действующему порядку. Кроме того, этому «официальному» языку противостоял язык диссидентов, которые пользовались различными иносказательными оборотами для выражения своих идей.

До начала холодной войны внимание исследователей, работавших в этой области, было привлечено к тем трансформациям, которые произошли в русском языке после прихода большевиков к власти. Так, Андре Мазон указывал, что некоторые слова изменили своё значение, другие, уже, казалось бы, забытые, вновь начали использоваться, однако в несколько другом контексте. Наконец, существовало множество неологизмов и устойчивых фраз, которые были актуальны конкретно для эпохи раннего СССР^[12].

• Институт восточно-европейских исследований (Фрибур, Швейцария)
• Федеральный институт восточных и международных исследований (бывший Федеральный институт по изучению марксизма-ленинизма; Кёльн, ФРГ (1961—2000)
• Русский Институт Армии США (Гармиш-Партенкирхен, ФРГ)
• Институт по изучению истории и культуры СССР (Мюнхен, ФРГ)
• Архив А. Ф. Керенского в Центре гуманитарных исследований Техасского университета
• Институт Гарримана при Колумбийском университете
• Гуверовский институт войны, революции и мира при Стенфордском университете. Сан-Франциско, США
• Центр Дэвиса при Гарвардском университете, США
• Институт Кеннана при Международном научном центре имени Вудро Вильсона, США

Экономисты

• Problems of Communism, журнал. После 1992: «Problems of Post-Communism», ISSN 1075-8216