Земельный вопрос в России в 1917 году

До революции российское крестьянство численно росло в силу резкого демографического роста, происшедшего в России в царствование Николая II, что заметно обостряло «земельный вопрос». Содержание требований крестьян наглядно видно из наказов местных отделений Всероссийского крестьянского союза 1905 года: 100 % всех этих наказов требовали передачи всей земли в собственность крестьянских общин.

Хотя в начале XX века помещичье землевладение сокращалось и продолжало деградировать, в руках помещиков продолжала оставаться значительная часть земельных владений. Пережить время реформ 1861 года смогли крупные латифундии: 30 тыс. помещиков владели 70 млн десятин, а в руках 700 самых богатых дворянских семей было сосредоточено 21 млн десятин, т. е. в среднем на одно такое семейство приходилось по 30 тыс. десятин земли.

В результате естественного роста сельского населения и дробления крестьянских хозяйств размер душевого земельного надела сокращался: если в конце XIX века он составлял в среднем 3,5 десятины (38,2 тысяч м²) на душу, то к 1905 году — всего 2,6 десятины (28,4 тысяч м²). К этому времени из 85 млн крестьян 70 млн были безземельными или малоземельными: 16,5 млн крестьян имели надел от 0,25 до 1 десятины (от 2,7 до 10,9 тысяч м²), а 53,5 млн крестьян — от 1 до 1,75 десятины (от 10,9 до 19,1 тысяч м²) на душу. Некоторые эксперты считают, что при такой площади земли обеспечить расширенное товарное производство было невозможно.^[1]

После реформ 1861 года законодательство разрешало владеть землёй не только дворянам. Постепенно земля начала переходить главным образом в собственность крестьянских общин, а также богатых купцов и крестьян-единоличников. На 1905 год в собственности крестьян (общинной или единоличной) находится 61,8 % частновладельческой земли, к концу 1916 года — уже 90 %.

По результатам Сельскохозяйственной переписи 1916 года выявлено соотношение по типу собственности:

• из всей площади посевов на долю крестьян приходилось 89,3 %, на долю помещиков (хозяйства с площадью выше 50 десятин пахатных земель) 10,7 %.^[2] По губерниям наибольшая доля помещичьих владений сельхозземель (от 20 % до 36,2 % от имеющихся в регионе) были: в Киевской (украинск.), Херсонской (новороссийск.), Подольской (белорусск.) и Эстляндской (прибалтийск.) губерниях. По советским данным, посевная площадь в Российской империи в 1916 году (в границах 1927 года) составляла вместе с хозяйственными постройками 97 586 300 га, из них 89 606 600 га (91,8 %) принадлежало крестьянам и 7 979 700 га (8,2 %) помещичьим хозяйствам.^[3]
• из всех лошадей на долю крестьян приходилось 93,8 %, на долю помещиков 6,2 %;
• из всего крупного рогатого скота на долю крестьян приходилось 94,2 %, на долю помещиков 5,8 %;
• из всех овец на долю крестьян приходилось 94,3 %, на долю помещиков 5,7 %;
• из всех свиней на долю крестьян приходилось 94,9 %, на долю помещиков 5,1 %.

По выращиваемым культурам наблюдалось такое же соотношение: почти всё сельскохозяйственное производство — зерно, лён, конопля, овощи, картофель — находилось в руках крестьянства. Единственной культурой, в которой доминировало (около 90 %) производство помещичьих хозяйств, стала сахарная свёкла.

В первые десятилетия XX века Россия являлась на мировом рынке главным экспортёром зерна. Помещики продавали 47 % всего российского товарного хлеба. Техническое оснащение и агротехнический уровень производства и рентабельности помещичьих хозяйств превосходили крестьянские; 80,6 % применяли наёмный труд.^[1] Однако аграрный сектор России в начале XX века всё ещё был слабокапиталистическим.

Темпы капиталистической эволюции помещичьего хозяйства были медленными: в начале XX века по всей России насчитывалось всего 570 передовых помещичьих хозяйств, имевших в распоряжении 6 млн десятин земли. Только половина из них вела улучшенное зерновое хозяйство, остальные просто сдавали землю в аренду малоземельным крестьянам на кабальных условиях (до половины урожая), что при низкой урожайности не обеспечивало крестьянской семье даже пропитания и запаса на семена, загоняя её в ещё большую зависимость и вызывая нарастание социального напряжения в деревне.^[4][1]

Крестьянские наделы были недостаточны, крестьянское сословие практически не участвовало в перераспределении частного землевладения, а следствием нерешённости земельного вопроса были вспышки массового голода 1892, 1897-98,1901, 1905, 1906-08, 1911 г.г. При том, что недоедание было характерной чертой русской деревни. Таким образом, у крестьян изымался не только избыточный продукт, но и основной.^[5]

Формирование аграрного капитализма в России было замедленным. Скадывались естественные причины рискового земледелия на большей части российских территорий: при низкой продуктивности аграрного производства, вызванной климатическими факторами, и малоземельем, выжить в одиночку «частному собственнику» было трудно.^[4]

Тысячи деревенских бедняков перебирались в города, которые не могли предоставить им всем работу. Это, при ограниченности иных занятий, превращало крестьянское хозяйство в последнее средство выживания для подавляющего большинства населения России, более чем на 80% крестьянского.^[5]

Крупнейший специалист в сфере земельной собственности В.В. Святловский считал необходимым сохранение крупного землевладения как экономически более эффективного, уже имевшего характер «капиталистического предприятия» с системой полеводства, «совершенно отличной от окружающей крестьянской».^[6]

Подоходного налога в России не существовало. Министр финансов С.Ю. Витте, признавая достоинства буржуазной системы прогрессивно-подоходного налогообложения для капиталистического развития, считал её неприемлемой для России.^[7] Крестьяне были подвержены социальной сегрегации: их земли, с учётом выкупных платежей, были обложены в сорок раз выше помещичьих. Поэтому недоимки по налогам в 1890-х годах в некоторых губерниях достигали 300-400% и более по отношению к годовому окладу налогов. С.Ю. Витте настаивал, что сумма собираемых с крестьян налогов и выкупных платежей (последних -- 97 млн рублей в год) совершенно не препятствует их развитию, и в бюджете государства большой роли не играет, в сравнении с косвенными налогами.^[8]

Ожидания крестьян на получение «прирезков» земли в регионах европейской части страны были сильно преувеличены: предполагалось получение «прирезков» в 5, 10 или даже 40 гектаров, тогда как на самом деле, по расчётам ещё царского министра земледелия А. С. Ермолова, прирезки должны были составить всего 0,8 гектара.

Одним из способов решения «земельного вопроса» могло стать массовое переселение избыточной рабочей силы на восток от Урала, где земли было в избытке, в отличие от Европейской части России. В ходе столыпинской реформы 1906–1917 гг. царское правительство пытается решить этот вопрос, однако масштабы переселения оказываются недостаточными. По оценкам, для окончательного решения «земельного вопроса» требовалось переселить «за Урал» до 25 млн чел., что оказалось слишком сложной задачей. В рамках реформы к 1917 г. переселилось всего около 3,1 млн чел., причём 344 тыс. из них вернулись обратно. Такое переселение не поглотило даже естественного прироста населения, произошедшего за это время. Индустриализация России, фактически начавшаяся уже в 1880-е годы, также не решает эту проблему: медленно растущие города оказываются неспособны поглотить весь естественный прирост населения в деревнях.

Столыпинская реформа способствовала освоению целинных и залежных земель в Сибири и Казахстане: площадь посевов в новых регионах выросла на 10,5 млн десятин, дав прирост по стране на 14 %. Производство за 1911—1915 годами по сравнению с 1901—1905 годами выросло: пшеницы на 12 %, ржи — на 7,4 %, овса — на 6,6 % и ячменя — на 33,7 %. Положение в русской деревне улучшилось, но за счёт отмены выкупных платежей, роста мировых цен на зерно и хороших урожаев 1912 и 1913 годов. Сказался также эффект крестьянской кооперации: если посевная площадь частновладельческих хозяйств уменьшилась на 50 %, то посевная площадь крестьян под хлеба выросла на 20 %.^[1]

Одной из ошибок царского правительства являлось представление о традиционных монархических настроениях крестьян, в первую очередь – русских («великороссов») центральных областей Европейской части России. Однако правомонархические черносотенные движения отказались поддерживать требование «чёрного передела», что стало одной из причин постепенной потери ими популярности. Симпатии крестьян всё больше поворачиваются в сторону эсеров с их программой «социализации земли». Выборы в Учредительное собрание уже наглядно показывают, что крестьянство голосует в основном за эсеров.

Дополнительным поводом для недовольства царским правительством для крестьян стала неравномерность мобилизаций на фронт в 1914–1917 годах. Она легла основной своей тяжестью на крестьянство; городское население (например, квалифицированные рабочие) могло пользоваться системой льгот и изъятий, на деревни не распространявшейся. Результатом стала массовая нехватка рабочих рук на селе. Кроме того, негативно были встречены и первые попытки ввести в конце 1916 г. «твёрдые цены» на продовольствие, которые деревня сочла заниженными^[9].

К апрелю 1917 года известие о произошедшей Февральской революции окончательно доходит до самых отдалённых уголков страны. Крестьянство реагирует на него возобновлением массовых самозахватов земли в ожидании «чёрного передела». В апреле министерство земледелия зафиксировало 205 «аграрных беспорядков», охвативших 42 из 49 губерний Европейской части России.

В мае зафиксировано «аграрных беспорядков» 558, в июне 1122. В июле-августе количество беспорядков снижается из-за необходимости вести активные полевые работы, однако осенью 1917 происходит взрыв. Уже во время небольшой паузы между полевыми работами в июле официально зарегистрировано 2 тыс. беспорядков, с 1 сентября по 20 октября — более 5 тыс. 3 сентября 1917 года власть в Тамбовской губернии захватил крестьянский Совет, своим «распоряжением № 3» от 11 сентября передавший в собственность крестьянских общин всю помещичью землю вместе со всем хозяйственным имуществом.

По воспоминаниям Суханова Н. Н.:

По данным исследователя Иллерицкой И. В., на момент 25 октября 1917 года «аграрным движением» было охвачено 91,2 % уездов. По данным Наркомзема, 15% помещичьей земли было захвачено крестьянами до октября 1917 г., на февраль 1918 г. — до 60 %.

Самозахваты далеко не ограничивались только помещичьими землями; зачастую их жертвой становились «отрубники», вышедшие из крестьянских общин во время столыпинской аграрной реформы. Имели место и случаи столкновений между различными деревнями.

Так как Временное правительство не собирается одобрять «аграрные беспорядки», крестьянство всё сильнее начинает склоняться к поддержке партии эсеров с её доктриной «социализации земли». С июля 1917 года эсеры сами призывают деревни «брать землю». Начиная с апреля, в деревнях начинают появляться и дезертиры с фронта, зачастую вооружённые. На первом этапе именно они первыми начинают нападать на помещичьи и монастырские земли.

Сильное недовольство крестьян вызывает земельная программа первого министра земледелия Временного правительства, кадета Шингарёва А. С., активного противника «чёрного передела». Следующий министр земледелия, эсер Чернов В. М., уже склонялся к принятию крестьянских требований.

Писатель Михаил Булгаков в своём романе «Белая гвардия» (1924) юмористически описывает крестьянские требования так:

В мае—июне проходит I Съезд крестьянских депутатов (произошедший независимо от I Съезда рабочих и солдатских депутатов). На Съезде крестьяне согласились с Временным правительством, что «окончательное решение земельного вопроса должно дать Учредительное собрание», однако в специальной резолюции потребовали будущей передачи всей земли крестьянам без выкупа.

Вскоре после своего прихода к власти Временное правительство России пытается продолжить политику продразвёрстки, впервые инициированную ещё царским правительством в конце 1916 года. 25 марта (7 апреля) 1917 года принимается закон о государственной монополии на хлеб. В соответствии этим законом, свободный рынок хлеба упразднялся, излишки хлеба сверх установленных норм подлежали изъятию по твёрдым ценам (а в случае обнаружения укрываемых запасов — по половине от твёрдой цены). Для потребителей хлеба устанавливалось нормированное распределение.

Попытка ввести хлебную монополию на практике столкнулась с ожесточённым сопротивлением деревни, в первую очередь — крестьянских общин. Хлебозаготовки составили в процентах от плана: в апреле 1917 г. — 27 %, в мае — 70 %, сентябре — 30 %, в октябре — 19 %. Фактически, Временное правительство не смогло даже наладить учёт хлеба из-за сопротивления сельского населения. 20 августа 1917 года министр продовольствия приказал «взять в деревне хлеб» вплоть до применения оружия. Распоряжение распространялось только на «крупных владельцев, а также производителей ближайших к станциям селений» в связи с явной невозможностью изъятия хлеба у основной массы сельских жителей.

Начиная с июня 1917 года, хлебные пайки в городах несколько раз сокращаются, в августе нормы в Москве и Петрограде доходят до полфунта (200 г) в день на человека. Развал продовольственного снабжения подталкивает рабочих к массовым забастовкам.

В ноябре 1917 года большевики фактически «перехватывают» эсеровский лозунг «социализации земли», своим Декретом о земле раздав землю крестьянам. После этого российское крестьянство вплоть до весны–лета 1918 года погружается в «чёрный передел», устранившись из активной политической жизни.

Уже в начале 1918 года становится ясно, что надежды на получение значительных «прирезков» были сильно преувеличены, к дальнейшему усугублению хаоса приводит массовое прибытие в деревни дезертиров с фронта, резко возросшее с ноября 1917 года. Однако эти дезертиры, в основной массе, уже опоздали к разделу земли^{[Прим. 1]}. В ходе «чёрного передела» были уничтожены немногие наиболее эффективные имения, в которых помещики или богатые купцы вели хозяйство по передовым европейским методикам, причём урожайность в таких имениях могла превосходить урожайность на крестьянских землях до 50 %.

19 февраля 1918 г. ВЦИК принял Декрет о социализации земли, согласно которому всякая собственность на землю отменялась навсегда, а одной из первоочередных задач ставилось «развитие коллективного хозяйства в земледелии за счёт хозяйств единоличных» (т.е. оставшихся крестьянских). Данный закон разрешал конфискацию земель, сельскохозяйственных построек и инвентаря.^[11]

Последующие декреты большевистской власти в основном касались продовольственно-снабженческих вопросов, которые ужесточали индивидуальное хозяйствование, в частности, 9 мая 1918 г. ВЦИК принял декрет «О предоставлении Народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими» и 27 мая 1918 г. декрет «О реорганизации Народного комиссариата продовольствия и местных продовольственных органов».

Посевная площадь страны (в границах 1927 года) составляла:

• в 1916 году — 97 586 тыс га,
• в 1923 году — 71 753 тыс га,
• в 1924 году — 77 641 тыс га,
• в 1925 году — 83 521 тыс га,
• в 1926 году — 90 797 тыс га,
• в 1927 году — 95 100 тыс га.^[3]

Посевная площадь на 1 крестьянина (в границах 1927 года) составляла:

• в 1916 году — 0,75 га/чел,
• в 1923 году — 0,61 га/чел,
• в 1924 году — 0,65 га/чел,
• в 1925 году — 0,68 га/чел,
• в 1926 году — 0,73 га/чел,
• в 1927 году — 0,74 га/чел.^[3]

Количество всех лошадей в стране (в границах 1927 года) составляло:

• в 1916 году — 35 771 тыс голов,
• в 1923 году — 21 902 тыс голов,
• в 1924 году — 24 210 тыс голов,
• в 1925 году — 26 310 тыс голов,
• в 1926 году — 28 268 тыс голов,
• в 1927 году — 30 547 тыс голов.^[3]

Количество крупного рогатого скота в стране (в границах 1927 года) составляло:

• в 1916 году — 60 563 тыс голов,
• в 1923 году — 46 157 тыс голов,
• в 1924 году — 53 551 тыс голов,
• в 1925 году — 58 114 тыс голов,
• в 1926 году — 61 366 тыс голов,
• в 1927 году — 64 653 тыс голов.^[3]

Передел крупных земельных наделов между мелкими крестьянскими хозяйствами с 1918 года по 1920-е годы с переходом к старой системе землепользования с характерным для неё низким уровнем агротехники привёл к чрезвычайному засорению полей и широкому развитию фитопатологических инфекций, что сельхозпроизводителями воспринималось как «нормальное». Это предопределило, в частности, массовую вспышку распространения сорной растительности и вредителей, которая вызвала катастрофические потери урожая в 1932 году во многих зернопроизводящих регионах СССР, когда от 50 до 70% намолоченного зерна оказалось непригодным для использования в качестве продовольственного. Это обернулось массовым голодом 1932–33 гг.^[12]