Бобришный угор (рассказ)

Рассказ написан в 1967 году^[1], доработан в 1968 году, после смерти А. Я. Яшина.

Работа над рассказом началась в 1966 году, после поездки в Бобришный Угор, на родину А. Я. Яшина. В 1965 году погиб сын А. Я. Яшина Александр, и писатель, тяжело переживавший эту трагедию, уехал из Москвы на малую родину, в Вологодскую область (у него был дом возле деревни Блудново). В. И. Белов приехал навестить его, а потом описал в рассказе «Бобришный угор» свои впечатления от поездки, поделился своими чувствами и размышлениями^[2].

Рассказ опубликован в следующих сборниках:

• За тремя волоками : Повесть и рассказы. ― М. : Советский писатель, 1968^[3].
• Холмы: Повести, рассказы, очерки. — М. : Современник, 1973.
• Повести и рассказы / Предисл. В. Меньшикова. ― М. : Художественная литература, 1984.
• Бобришный угор: рассказы. — М. : Детская литература, 1988.
• За тремя волоками: повести, рассказы, очерки / Вступ. ст. В. Бондаренко. - М. : Художественная литература, 1989.
• Повести. Рассказы. Очерки / Предисл. и коммент. А. С. Карпова. ― М. : Русский язык, 1989.
• Тихая моя родина… : рассказы. Повести. — Уфа : Китап, 1998.
• Привычное дело : повести и рассказы. — М. : Эксмо, 2005 и др.^[4]

Рассказчик с другом идут по лесной дороге, ведущей на Бобришный Угор. Дорога ушла вправо, а отделившаяся от неё тропинка привела их к домику с белым крыльцом. Герой-рассказчик вышел на высокий берег реки, на котором стоял домик его друга. Они достали из-под крыльца ключ от дома. Рассказчик услышал, как его спутник тихо сказал: «Здравствуй, земля моя родная», и начал размышлять, что здороваться с родиной естественно и что человеку трудно говорить о сокровенном, не хватает слов.

Друзья сложили в доме охотничьи и рыболовные снасти и затопили печь. «И огонь словно вдохнул душу в домик на Бобришном угоре». Рассказчик думает, что отчуждение родины начинается с остывшего очага, и вспоминает, как его мать, покидая деревню, навсегда потушила очаг, и как один за другим гасли очаги в его родной деревне, когда люди переезжали в город, это был «пепел Клааса», который стучал в его сердце^[5]. Но всё равно людей тянет на родину, и они возвращаются:

Да, человек счастлив, пока у него есть Родина. Как бы ни сурова, ни неласкова была она со своим сыном, нам никогда от нее не отречься.

Друзья сидят ночью у очага и чувствуют, как безвозвратно уплывает время.

Когда рассказчик проснулся, его приятель уже удил рыбу. Лесная жизнь захватила его внимание: голоса птиц, муравьи, идущие на водопой… Ловля рыбы вызвала в нём чувство единения с природой:

Мы удим, а это значит, мы уже как бы и не мы, мы растворились, сравнялись с вечной природой, произошло то самое слияние с рекой, с кустами и травой, с небом, ветром и птицами, когда забываешь самого себя.

Приятели после рыбалки смотрят гнездо зуйка и дупло, продолбленное дятлом рядом с отверстием, выпиленном плотниками. Рассказчик думает, что молодое поколение так же, как этот дятел, упорно идёт своим путём, не веря опыту отцов и дедов.

Рассказчик рассуждает о счастье. Для него счастье в соприкосновении с природой, в простых мелочах. Но также он понимает, что человеку нужно сперва устать от городской суеты, чтобы научиться ценить такое простое счастье. Поэтому односельчане не понимают рассказчика и его друга, относятся к ним с недоверием. Ему вспоминается русская сказка про Ивана Глиняного. Бездетные старик и старуха слепили из глины сына ― Ивана Глиняного. Он их съел, потом вышел из дома и съел мужиков, идущих с поля. Увидел медведя и хотел его съесть, но медведь разорвал его утробу. «Тут вышли на свободу и дед, и бабка, и мужики с косами. Мужики медведя бить. Били, били и укокошили…» Так же люди часто не прощают великодушия. Он рассуждает о том, может ли мужество быть без насилия и что борьба за новое часто оборачивается лишь разрушением старого.

Шесть дней приятели жили возле реки, но ни разу не искупались. Однажды рассказчик ощутил утрату чувства времени и своего «я» ― «счастливое состояние, сравнимое, может быть, только с состоянием космической невесомости». Он связывает это состояние не только в пребыванием на природе, но и с чтением повестей Л. Н. Толстого «Казаки» и «Семейное счастье».

Рассказчика удивляет, что его друг, хоть и устаёт порой от назойливых гостей, всегда им радуется. Также он вспоминает, как друг рассказал ему о недавно погибшем сыне, «и в домике на Бобришном угоре всю ночь жило страдание». Это снова пробудило в нём ощущение безвозвратно утекающего времени и «ускользающего смысла» всего сущего, хрупкости человеческого мира перед лицом вечной природы. Из этого созерцательного состояния его вывела начавшаяся гроза. Он вернулся домой, где друг встретил его спокойно и приветливо, и в доме звучала шопеновская мазурка, и чувство гармонии, и желание что-то делать для людей возвращалось. Рассказчик вспоминает, как они покидали домик на Бобришном угоре, и думает, что сейчас там тишина, снег и остывшая печь.

Домик ждёт весны, которой никогда для него не будет. А я с запозданием говорю тебе спасибо. Спасибо за дружбу, последний наш деревенский кров: видно, так надо, что нет нам возврата туда, видно, это приговор необратимого времени^[6].

Произведения В. И. Белова исследователи относят к лирической прозе, соединяющей черты лирики и эпоса. В лирической прозе в центре повествования оказывается субъект, а события, характеры предстают как воспринимаемое субъектом, проявляющееся в потоке его мыслей, чувств и ассоциаций. Т. Г. Овсянникова называет произведение поэмой в прозе, потому что лирическое начало в нём преобладает. Писателю важно передать не содержание разговоров с А. Я. Яшиным, а свои эмоции и настроение, которые и становятся основой лиризма^[2]:

…Любой разговор о том, что свято для человека, для измерения чего нет единиц, обрубает, суживает то, о чём говорим, о чём не можем не говорить…

С. Ю. Баранов отмечает в «Бобришном угоре» жанровые черты рассказа-исповеди: рассказчик открывает читателю душу, говорит о личном и сокровенном^[7].

Рассказ разделён автором на шесть частей, которые Т. Г. Овсянникова по аналогии с частями лирического произведения называет «строфами».

• В первой части задается настрой всего рассказа — стремление автора проникнуть в первоначальный смысл слов, которые выражают «большие понятия»: «…большим понятиям нет дела до нашей словесной возни, они живут без нашего ведома, снова и снова питая смыслом и первоначальным значением слова, выражающие их».
• Ключевые слова второй части: «Здравствуй, земля моя родная». Эти слова друга трогают сердце рассказчика и заставляют его задуматься о подлинных святынях. Растопка печи рождает в его душе гимн своей малой родине. Здесь впервые звучит и значимый для писателя мотив необратимости времени, который затем повторяется в рассказе рефреном.
• В третьей части наблюдение за работой дятла даёт рассказчику повод обратиться к «большим понятиям» — размышлению об отцах и детях, а также о духовной опоре, которую рассказчик находит в своём друге (А. Я. Яшине).
• Четвёртая часть целиком лирическая и не имеет повествовательной основы, это мысли о счастье, героизме и доброте. Т. Г. Овсянникова замечает перекличку размышлений о счастье в рассказе со строками из стихотворения А. Я. Яшина «Босиком по земле» («Бреду бережком… / Душа и глаза — настежь. / Бродить по сырой земле босиком — / Это великое счастье!»). Заканчивается эта часть мотивом невозвратности времени.
• В пятой части рассказчик описывает кульминацию счастья в переживании остановки времени. Здесь также исповедальность достигает максимума. Сопереживание горю друга, потерявшего сына, возвращает рассказчику чувство времени, а потом его настигает переживание бессмысленности жизни, которая неизбежно закончится. Однако спокойная доброта друга возвращает рассказчику душевный покой.
• В шестой части, самой сжатой, звучит благодарность другу, а также вновь появляются все ключевые образы: река, дорога в лесу, дом и остывшая печь, томик Толстого. Заканчивается рассказ мотивом «необратимого времени»^[2].

По наблюдению Т. Г. Овсянниковой, лирические элементы произведения связаны и создают единый лирический сюжет, тогда как эпические (повествовательные) части разрозненны и не образуют сюжетного целого, а значит, именно их здесь можно назвать отступлениями (эпическими, по аналогии с лирическими). Повествование вторично, оно сводится к фиксированию окружающего мира и порождает лирический мотив созерцания.

Образы дороги и леса, возникающие в повествовании первой части, подводят автора к размышлению о «больших понятиях»: времени, жизни, вечности^[2]. Перемещение в пространстве пробуждают воспоминания (о детстве, о матери, уехавшей из деревни в город и пр.). Я. В. Сальникова отмечает мифопоэтический хронотоп рассказа, в котором герой, перемещаясь в пространстве, также мысленно перемещается и во времени^[8].