Акция (литературоведение)

Термин восходит к латинскому actio (действие, деяние, выступление), производному от глагола ago (приводить в движение, действовать, вести). В классической риторике actio обозначало произносительную часть ораторского выступления; в римском праве — правовое требование, иск. Ближайшим смысловым эквивалентом в древнегреческой поэтике служит πρᾶξις (прáксис — действие, поступок, деятельность), введённый Аристотелем в «Поэтике» как обозначение предмета трагедии: «Трагедия есть подражание действию» (др.-греч. μίμησις πράξεως)^[3]. Тем самым понятие нарративного действия как структурного элемента произведения укоренено в античной теории словесного искусства.

В терминологический аппарат современного литературоведения слово action / «акция» вошло через французскую структуралистскую традицию 1960-х годов, прежде всего через работы А. Ж. Греймаса и Р. Барта. В русском терминологическом узусе «акция» появляется как калька с французского и латинского в работах, посвящённых рецепции французской нарратологии, и функционирует наряду с более укоренённым в отечественной традиции термином «функция», восходящим к В. Я. Проппу.

Основы типологии нарративных акций заложены В. Я. Проппом в «Морфологии сказки» (1928) — труде, ставшем одним из отправных пунктов структурализма и нарратологии. Пропп определял функцию как «поступок действующего лица, определённый с точки зрения его значимости для хода действия» и устанавливал, что функции «служат постоянными, устойчивыми элементами сказки, независимо от того, кем и как они выполняются»^[1]. Тем самым единица анализа определяется не через субъекта (кто именно действует), а через отношение действия к прогрессу событийного ряда. Им было выделено 31 функция, распределённых по семи «кругам действий» семи типов действующих лиц: вредитель, даритель, помощник, царевна (и её отец), отправитель, герой, ложный герой^[4]. Принципиальным методологическим положением Проппа стало утверждение о том, что функции (акции) определяются независимо от персонажей, которые их выполняют: различные персонажи могут совершать морфологически тождественные действия.

Независимо от Проппа французский эстетик и философ Этьен Сурьо в работе «Двести тысяч драматических ситуаций» (фр. Les deux cent mille situations dramatiques, 1950) предложил систему из шести тематических сил для описания театральных ситуаций^[5]. Функции Сурьо описывали не действия как таковые, а позиции персонажей в структуре конкретной ситуации, обозначаемые астрологическими символами: Лев (тематическая сила), Солнце (желаемое благо), Земля (возможный получатель), Марс (противник), Весы (арбитр), Луна (помощник). Греймас впоследствии обобщил и переработал типологии Проппа и Сурьо, создав унифицированную актантную схему.

Параллельным источником понятийного аппарата нарративной теории действия служит «структурный синтаксис» французского лингвиста Люсьена Теньера. В посмертно изданных «Основах структурного синтаксиса» (фр. Éléments de syntaxe structurale, 1959) Теньер уподоблял предложение «маленькой драме» и называл актантами члены предложения, обозначающие участников «процесса», выраженного глаголом-предикатом^[6]. Действие в лингвистическом смысле — семантика глагола, определяющая его валентность (количество необходимых актантов). Греймас перенёс это синтаксическое понимание актанта из лингвистики в нарратологию, а сопряжённое с актантом понятие действия, реализуемого глаголом, стало одним из источников нарратологического термина «акция».

Формирование развитой нарратологической концепции акции связано со «Структурной семантикой» А. Ж. Греймаса (фр. Sémantique structurale, 1966). Опираясь на Проппа, Сурьо и Теньера, Греймас построил универсальную «нарративную грамматику», в которой ключевой единицей поверхностного синтаксиса стало нарративное высказывание^[7]. Актантная схема с шестью ролями, объединёнными в три бинарные оппозиции (субъект / объект, отправитель / получатель, помощник / оппонент), охватила возможные функциональные позиции персонажей нарратива. Совместно с Ж. Курте Греймас систематизировал эту модель в «Объяснительном словаре теории языка» (фр. Sémiotique: Dictionnaire raisonné de la théorie du langage, 1979)^[8]. Систематическое содержание разработанных понятий рассматривается ниже, в разделе «Теоретическое содержание».

Клод Бремон в «Логике повествования» (фр. Logique du récit, 1973) развил альтернативный Греймасу подход к описанию нарративных акций. Элементарная повествовательная единица — «последовательность» — включает три фазы: начальную ситуацию (потенциальность акции), осуществление акции и результат. Сочетаясь между собой, простые последовательности образуют сложные нарративные структуры^[9]. Принципиально важно, что Бремон настаивал на «разветвлённом» характере нарративной логики: из каждой ситуации несколько возможных акций открывают различные ветви развития — в отличие от жёсткой однолинейной последовательности Проппа.

Американский нарратолог С. Чатман в монографии «История и дискурс» (англ. Story and Discourse, 1978) предложил разграничение, частично пересекающееся с понятием акции. В составе «истории» (англ. story) он выделял «события» (англ. events), которые подразделяются на действия (англ. actions) — поступки, произвольно осуществляемые персонажем, — и случайности (англ. happenings) — происходящее с персонажем помимо его воли^[10]. Это разграничение релевантно для нарратологических исследований характера и моральной ответственности персонажей.

В советском литературоведении и фольклористике пропповское понятие «функция» было воспринято значительно раньше, чем в русскоязычных работах появился термин «акция» в нарратологическом смысле. На протяжении 1970—1990-х годов через работы по рецепции французского структурализма в русскоязычный научный обиход вошла терминология греймасовской школы. В «Нарратологии» В. Шмида (2003) рассмотрена «событийность» как центральная нарратологическая категория с опорой как на функции Проппа, так и на нарративную грамматику Греймаса; Шмид разрабатывает шкалу «степени событийности» в соответствии с лотмановским понятием пересечения семантической границы^[11].

В «Поэтике: словаре актуальных терминов и понятий» под ред. Н. Д. Тамарченко (2008) — специализированном отечественном справочнике по поэтике — в статье «Актант» деятельность актанта определяется через производимые им действия как субъекта нарративного процесса, что соответствует понятию акции^[12]. В. И. Тюпа разрабатывает нарратологию как учение о событийном опыте человечества, в котором событийность трактуется как специфический нарративный способ осмысления реальности и предполагает деятельность нарратора как «свидетеля и судии»^[13].

В нарративной грамматике Греймаса и Курте поверхностный нарративный синтаксис строится на двух типах нарративных высказываний. Высказывание состояния описывает конъюнктивную (S ∩ O) или дизъюнктивную (S ∪ O) связь субъекта с объектом-ценностью. Высказывание действия (акция) описывает преобразование этой связи — переход актанта-субъекта из одного состояния в другое^[2]. Схематически акция как трансформирующий оператор записывается как F(S) → [S ∩ O] или F(S) → [S ∪ O], где F — действующая функция (актант-оперант). Именно благодаря акциям нарративные состояния сменяют друг друга, образуя нарративную программу.

В актантной схеме Греймаса акции реализуются на «поверхностном нарративном уровне» в рамках нарративной программы — цепочки преобразований, описывающих приобретение или утрату актантом-субъектом объекта-ценности^[14]. Три оси актантной схемы определяют три класса нарративных программ: ось желания (субъект — объект) связана с высказываниями состояния; оси коммуникации (отправитель — получатель) и помощи/противодействия (помощник — оппонент) связаны с высказываниями действия, то есть акциями^[8].

Существенно разграничение актанта и актора: актант — абстрактная синтаксическая позиция в структуре нарратива (субъект, объект и т. д.), тогда как актор — конкретный персонаж, манифестирующий одну или несколько актантных позиций. Один и тот же актор может последовательно выполнять акции разных актантов, а одну акцию в синкретизированной форме могут выполнять несколько акторов.

В развитой семиотической теории Парижской школы акция квалифицируется через «модальности» — состояния субъекта, предшествующие и сопутствующие действию: хотение (фр. vouloir-faire), умение (фр. savoir-faire), долженствование (фр. devoir-faire), возможность (фр. pouvoir-faire)^[2]. Совокупность модальных состояний актанта-субъекта и реализуемых им акций образует полную единицу нарративного синтаксиса. «Семиотика страстей», разработанная Греймасом и Ж. Фонтанием (фр. Sémiotique des passions, 1991), дополняет эту модель описанием «пассивных» состояний, возникающих в результате акций^[15].

Р. Барт в программной статье «Введение в структурный анализ повествовательных текстов» (фр. Introduction à l'analyse structurale des récits, 1966) предложил трёхуровневую модель нарративного текста: уровень функций (в смысле Проппа и Бремона), уровень действий (фр. Actions, в смысле Греймаса — уровень актантов) и уровень повествования (нарративная инстанция)^[16]. Показательно, что Барт соотносил понятие действий именно с актантами Греймаса, а не с отдельными функциями Проппа: на уровне действий фиксируется логика агентов нарратива как целостных субъектов, реализующих последовательности акций.

Акция занимает ключевое место в системе нарратологических понятий, описывающих динамику фабулы. Фабула понимается как совокупность событий в их логической и хронологической последовательности^[17]; акция — минимальный событийный элемент, имеющий субъектную природу. Тем самым акция отличается от «случайности» (в смысле Чатмана), которая также является событием, но происходит с персонажем без его активного участия, и от «состояния», которое статически описывает отношение актанта к объекту-ценности. Акция выступает динамическим ядром повествовательной последовательности.

В определении Ю. М. Лотмана «событием в тексте является перемещение персонажа через границу семантического поля»^[18]. Акция при этом служит именно волевым, субъектным механизмом такого «перемещения»: она есть та операция, посредством которой персонаж-актант пересекает границу между двумя состояниями нарративного мира.

Первоначально аппарат акций/функций разрабатывался применительно к волшебной сказке как жанру с жёсткой событийной последовательностью. Схема Проппа выявляет инвариантную нарративную структуру, скрытую за варьирующимися образами персонажей: функция «вредительство» как акция является семантически константной независимо от того, кто именно исполняет роль вредителя — Кощей, мачеха или ведьма. Именно абстрактный характер акции — её определение через отношение к фабульному прогрессу, а не через образ субъекта — делает возможным морфологическое сравнение сказок разных народов^[19].

Актантный анализ, предполагающий выявление акций-носителей нарративного движения, применяется при разборе произведений различных жанров и эпох. Актантная схема Греймаса была приложена к анализу романного повествования, новеллы, драматического текста и мифологических нарративов, что свидетельствует о претензии нарративной грамматики на универсальность^[20]. При анализе многофигурного романа нарративная программа (цепочка акций, ведущих субъекта к объекту) описывается для каждого из конкурирующих актантов-субъектов, что позволяет выявить глубинную конфликтную структуру произведения. Чатмановское разграничение действий и случайностей оказывается принципиальным для изучения характера и проблемы нарративной ответственности.

Одной из центральных дискуссионных проблем является вопрос об объёме и составе нарративных акций: универсален ли их инвентарь или он жанрово обусловлен? Пропп настаивал на ограниченном инвентаре для волшебной сказки как замкнутого жанрового корпуса. Бремон подверг критике жёсткость пропповской последовательности: каждая точка нарратива открывает веер возможностей, причём актант вправе акцию не совершать. Тем самым акция, по Бремону, всегда виртуальна до своего осуществления.

Не менее существенна полемика о соотношении акции и состояния. В концепции Греймаса оба типа высказываний взаимно предполагают друг друга: всякая акция переводит актанта из одного состояния в другое. Критики обращали внимание на то, что граница между акцией и состоянием нередко условна: психологические изменения, ментальные акты, речевые действия с трудом поддаются однозначной квалификации^[21].

Дискуссионным остаётся и вопрос о соотношении понятий «акция» и «событие». Шмид, опираясь на лотмановское понятие пересечения семантической границы, разработал шкалу «событийности», где событие не обязательно обусловлено произвольной деятельностью субъекта. Тамарченко определяет событие через «перемещение персонажа, внешнее или внутреннее, через границу ценностно-смыслового пространства»^[12]. В рамках всех этих подходов понятие «акции» как волевого, субъектно инициированного действия оказывается более узким по объёму, чем «событие»: событие может быть следствием акции, но не всякое событие является акцией.

В теории речевых актов (Дж. Л. Остин, Дж. Р. Сёрл) «речевое действие» (англ. speech act) обозначает высказывание, способное изменять социальную реальность. Несмотря на терминологическое сходство, речевой акт и нарративная акция — самостоятельные понятийные традиции, хотя их сопоставление продуктивно при анализе диалогических текстов, где высказывание персонажа одновременно является событием фабулы.

В рамках Парижской семиотической школы акция является ключевой единицей «поверхностной нарративной грамматики», располагающейся между уровнем глубинных семиотических структур (семиотический квадрат) и уровнем дискурсивных структур (тематизация, фигуративизация). Нарративные программы как последовательности акций образуют промежуточный уровень описания смысла, связывающий абстрактные семантические оппозиции с конкретными текстуальными манифестациями.

Понятие актанта получило независимое развитие в акторно-сетевой теории Б. Латура, где актантом называется любой объект или существо (в том числе нечеловеческое), совершающее действие или подвергающееся ему^[22]. Несмотря на общий источник — греймасовскую семиотику — акторно-сетевая теория и нарратология понимают акцию по-разному: в первой подчёркивается распределённый, гетерогенный характер деятельности (англ. agency), тогда как в нарратологии акция рассматривается как нарративная синтаксическая единица в рамках целенаправленной программы субъекта^[22].