Такэути, Ёсими

Такэути чувствовал вину за Вторую японо-китайскую войну в 1937 году. В то время Токио называл Китай не «Сина», а «Тюгоку» для направления дружбы между Японией и режимом Ван Цзинвэя. В японском языке «Сина» — дискриминационное слово для Китая. Такэути пытался культурно противостоять такой манере в период тотальной войны.

Однако, поскольку он знал, что Великая восточноазиатская война также в некоторой степени задумывалась и характеризовалась как война за освобождение наций Восточной и Юго-Восточной Азии, Такэути патетически заявил о своей решимости (1942) в отношении того, что он видел как войну за справедливость, что обычно интерпретируется как его сотрудничество с военными усилиями. Однако после поражения в 1945 году он понял, что заявленные цели войны были обманчивы, и попытался объяснить её апории как освобождения колоний, так и антиимпериализма.

«Преодоление модерности» было одним из лозунгов, охвативших японских интеллектуалов во время войны. Или, возможно, это было одно из магических слов. «Преодоление модерности» служило символом, который ассоциировался с «Великой восточноазиатской войной»^[4].

Осуждая интеллигенцию за её сотрудничество в военное время, принято объединять эти два симпозиума^[5] вместе^[6].

Скорее моя задача состоит в том, чтобы провести различие между символизацией симпозиумов, их идеями и теми, кто эксплуатировал эти идеи^[7].

Трудно, если не практически невозможно, отделить идеологию от идей или извлечь идеи из идеологии. Но мы должны признать относительную независимость идей от систем или институтов, которые их эксплуатируют, мы должны рискнуть столкнуться с трудностью различения реальных идей. Иначе было бы невозможно извлечь энергию, скрытую внутри них. Другими словами, было бы невозможно сформировать традицию^[8].

После поражения 1945 года японская журналистика была полна дискуссий вокруг проблемы ответственности за войну, в частности, интеллектуалов и известного симпозиума военного времени под названием «Преодоление модерности», в котором участвовали литературный критик Хидэо Кобаяси и философ Киотской школы Китаро Нисида. Интеллектуалы военного времени были разделены на три группы: Литературный мир, «Японские романтики» (такие как Ёдзюро Ясуда) и Киотская школа. Симпозиум «Преодоление модерности» состоялся в Японии военного времени (1942) и стремился интерпретировать азиатскую миссию японского империализма в позитивном историческом свете, не как какое-либо простое заискивание перед фашизмом, а скорее, в конечном счёте, как шаг в правильном направлении судьбы Японии как неотъемлемой части Азии. Однако это был лишь шаг, поскольку, по словам Такэути, подчёркивая апории модерности, дебаты «Преодоление модерности» не смогли сделать сами эти апории предметом мысли.

Критик Хидэо Одагири раскритиковал симпозиум как «идеологическую кампанию, состоящую в защите и теоретизации милитаристского государства тэнно и подчинении его военной системе». Его точка зрения получила широкое признание в послевоенной Японии. Однако Такэути решительно выступил против этой простой псевдолевой формулы.

В военном 1942 году Такэути заявил о решимости в отношении войны без фанатичного шовинизма. В послевоенный период дискуссия Такэути была сосредоточена на двойственных аспектах Великой восточноазиатской войны. Он пытался противостоять характеристикам войны, используя свою собственную логику. Однако для него симпозиумы военного времени в конечном итоге провалились. «Преодоление модерности» привело к схоластическому хаосу. Хидэо Кобаяси из Литературного мира, который победил «Всемирно-историческую точку зрения» Киотской школы, в это время был недостоин. От имени такого Кобаяси Ёдзюро Ясуда из «Японских романтиков» выказывал только презрение.

В период с 1951 по 1953 год Такэути спорил с литературным критиком Сэй Ито о природе национальной литературы (ср. Сан-Францисский мирный договор). В 1954 году Такэути опубликовал Kokumin Bungaku-ron [Теория национальной литературы]. Он критиковал японский модернизм за избегание проблемы «нации». Такэути рассматривал национальную литературу как нуждающуюся в решении апории нации как культурной практики.

В 1960 году японское правительство провело пересмотренную версию Договора о взаимном сотрудничестве и безопасности через Палату представителей. Такэути счёл это недемократичным и решил уйти с поста профессора Токийского столичного университета. Такэути пытался обобщить военный опыт японского народа для создания японской демократической субъектности. В результате ему не удалось достичь своей цели. Такэути сказал: «Теперь я думаю, что японская нация вымрет. Возможно, есть вероятность возродиться к жизни в будущем. Однако в настоящее время Япония не имеет гражданства».

По словам Такэути, основная часть Лу Синя „это осознание литературы, которое было приобретено через конфронтацию с политикой“. Литература сама по себе напрямую бессильна. Однако в результате литература могла бы быть вовлечена в политику, посвятив литературу литературе. Писатель мог бы быть могущественным, если бы он углубился в ментальную „тьму“ и реализовал самоотрицание и самоинновацию без зависимости. Лу Синь осознавал это, поэтому Такэути называет это „реформой“ ('eshin')^[9].

Для Такэути японское общество было авторитарным и дискриминационным. Такэути критиковал японских модернистов и теоретиков модернизации, которые приняли временную меру и признали Японию превосходящей Азию, стремясь к революциям. Такэути утверждал, что китайская модерность качественно превосходит японскую модель. Однако эти модернисты смотрели на Азию свысока и пришли к выводу, что Япония не является азиатской. Японские модернисты эпохи Мэйдзи имели тенденцию интерпретировать Азию как отсталую.

Для Такэути Япония и его величайшая «тьма» были не чем иным, как проблемой ответственности за войну. В эссе «Что такое модерность?» (1948) Такэути заявил:

«Ультранационализм и японизм когда-то были в моде. Они должны были изгнать Европу; они не должны были изгнать структуру раба, которая приспосабливает Европу. Теперь модернизм в моде как реакция на эти идеологии, но структура, которая приспосабливает модерность, всё ещё не проблематизирована. Япония, другими словами, пытается заменить хозяина; она не ищет независимости. Это равносильно отношению к Хидэки Тодзио как к отстающему ученику, так что другие отличники остаются у власти, чтобы сохранить саму культуру отличников. Невозможно отрицать Тодзио, противостоя ему: нужно выйти за его пределы. Однако для этого нужно даже использовать его»^[10].

«Военные преступники класса А и Военные преступники не класса А являются дополняющими отношениями. Бессмысленно объявлять „японизм“ для противостояния Западу. Точно так же бессмысленно объявлять западный модернизм для противостояния „японизму“. Чтобы отрицать Тодзио, вы не должны противостоять Тодзио и должны превзойти Тодзио, посмотрев в лицо своему образу Тодзио. И это было равносильно самому Такэути военного времени, который принял 8 декабря и раскритиковал Конгресс писателей Великой Восточной Азии»^[11].

Такэути признал, что современный японский азиатизм закончился пустым официальным лозунгом «Великая восточноазиатская сфера сопроцветания» и поражением Японии в 1945 году. В послевоенной Японии Великая восточноазиатская война полностью отрицалась. Такэути поставил под сомнение японский пацифизм, который привёл к потере отношения и ответственности по отношению к Азии как к азиатской нации. Такэути подавлял такую ситуацию. Он приступил к пересмотру современной истории Японии через призму азиатизма.

Такэути отредактировал антологию азиатизма, в которой прокомментировал, что азиатизм — это не идеология, а тенденция, и что в японском азиатизме невозможно провести различие между «вторжением» и «солидарностью». Он объяснил, что «азиатизм» берёт своё начало от Токити Таруи и Юкити Фукудзавы в 1880-х годах. Первый, Таруи, выступал за объединение Японии и Кореи на равных для укрепления безопасности Великой Восточной Азии. Такэути оценил работу Таруи как беспрецедентный шедевр. Второй, Фукудзава, выступал за то, чтобы Япония сбросила с себя Азию, которая была варварской и вульгарной компанией^[12]. Такэути оценил статью Фукудзавы как более сильное обращение к общественности, чем статья Таруи. Победы в Первой японо-китайской войне и Русско-японской войне всё больше и больше отдаляли японскую солидарность с Азией. После побед в вышеупомянутых войнах Япония склонялась к построению «нового порядка» в Восточной Азии. Япония не могла быть надеждой Азии. Такэути указал на структурный дефект Японии, проистекающий из неправильных почестей. Он интерпретировал японский азиатизм как Ко-А (поднятие Азии), пришедшее на смену Дацу-А (сбрасывание Азии).

Для Такэути Азия — это не географическое понятие, а понятие, противостоящее «современной Европе», и поэтому Япония не является азиатской. Когда японцы смогут преодолеть модерность, они смогут стать азиатами. Под «современной Европой» понимается феодальное классовое общество, полное дискриминации и авторитаризма. «Азия» могла бы стать освобождением от империализма, который разорвал отношения между доминирующим и подчинённым. Возможно, его взгляды были нереалистичными и прогрессивными в некотором смысле.

Такэути хотел, чтобы Япония азиатизировалась. Концепция Азии для него — не что иное, как идеал. Он сказал: «В политическом измерении послевоенная Бандунгская конференция создала идею азиатскости в истории». Ссылаясь на Рабиндраната Тагора и Лу Синя, Такэути обратился:

«Скорее Восток должен вновь принять Запад, он должен изменить сам Запад, чтобы реализовать выдающиеся культурные ценности последнего в большем масштабе. Такой откат культуры или ценностей создал бы универсальность. Восток должен изменить Запад, чтобы ещё больше возвысить те универсальные ценности, которые произвёл сам Запад. Это главная проблема, стоящая сегодня перед отношениями Восток-Запад, и это одновременно политическая и культурная проблема»^[13].

После 1945 года Такэути призывал к нормализации отношений между Китаем и Японией. В 1972 году было заключено Совместное коммюнике правительств Японии и Китайской Народной Республики. Такэути критиковал отношение японцев к прошлому. Вопросы истории были большой проблемой в китайско-японских отношениях.